-- Подобное самоотверженіе было бы очень почтенно у насъ, старыхъ волокить, но лордъ Гренвиль молодъ и притомъ англичанинъ. Эти англичане всегда хотятъ оригинальничать.
-- Ба! отвѣтилъ д'Эглемонъ: подобный героизмъ зависитъ также отъ женщины, которая его внушаетъ, и ужъ, конечно, не изъ-за моей жены умеръ этотъ бѣдный Артуръ.
II.
Невѣдомыя страданія.
Между маленькой рѣкой Луангой и Сеной тянется обширная равнина, окаймленная Фонтенеблскимъ лѣсомъ и городами Море, Немуромъ и Монтеро. Въ этой пустынной странѣ глазу рѣдко приходится останавливаться на какомъ нибудь холмѣ; мѣстами, среди полей, поднимаются четыреугольниками лѣса, въ которыхъ находитъ себѣ убѣжище дичь; а затѣмъ, повсюду, безъ конца, эти сѣрыя и желтоватыя линіи, свойственныя горизонтамъ Солоньи, Боса и Бери. Среди этой равнины, между Море и Монтеро, путешественникъ видитъ старый замокъ Сенъ-Ланжъ. Видъ его не лишенъ извѣстнаго рода внушительности и величія. Тутъ есть великолѣпныя аллеи изъ вязовъ, рвы, длинныя стѣны, служащія оградой, огромные сады и обширныя господскія постройки, для возведенія которыхъ нужны были огромные налоги, доходы съ фермъ, узаконенное грабительство, или огромныя аристократическія состоянія, уничтоженныя теперь гражданскими законами. Художникъ или какой-нибудь мечтатель, попавшій случайно на эта дороги съ глубокими колеями, спрашиваетъ себя, по какому капризу заброшенъ этотъ поэтическій замокъ въ эту равнину, поросшую рожью, въ эту мѣловую, мергелевую и песчаную пустыню. Здѣсь умираетъ веселье и неминуемо рождается тоска, душа здѣсь утомляется безмолвнымъ уединеніемъ, однообразными видами, отсутствіемъ красотъ, благопріятствующими страданіямъ, не ищущимъ утѣшеній.
Въ концѣ 1820 года, къ великому удивленію маленькой деревни, расположившейся приблизительно въ одной милѣ отъ Сенъ-Ланжа, въ него пріѣхала молодая женщина, славившаяся въ Парижѣ своей красотой, граціей и умомъ, и общественное положеніе и состояніе которой вполнѣ соотвѣтствовали ея извѣстности. Фермеры и мужики съ незапамятныхъ временъ не видали владѣльцевъ замка. Земля, приносившая значительный доходъ, была предоставлена заботамъ управляющаго и охраненію старыхъ слугъ. Поэтому пріѣздъ маркивы произвелъ въ странѣ волненіе. Въ концѣ деревни, на дворѣ скверной гостинницы, стоявшей на перекресткѣ дорогъ изъ Немура и Море, собралась кучка людей, чтобы видѣть, какъ проѣдетъ коляска, катавшаяся довольно медленно, такъ какъ маркиза ѣхала отъ самаго Парижа на своихъ лошадяхъ. На переднемъ сидѣньѣ горничная держала на рукахъ маленькую дѣвочку, казавшуюся скорѣе задумчивой, чѣмъ веселой. Мать лежала въ глубинѣ коляски. Какъ умирающей, доктора предписали ей ѣхать въ деревню. Удрученный видъ этой молодой женщины очень мало удовлетворилъ политикановъ деревни, въ которыхъ пріѣздъ ея породилъ было надежду на нѣкотораго рода движеніе въ округѣ. Но такой болѣзненной женщинѣ очевидно было непріятно всякаго рода движеніе.
Вечерокъ, въ кабакѣ, въ комнатѣ, гдѣ пили самые почетные мѣстные жители, первый мудрецъ деревни Сенъ-Ланжа заявилъ, что, судя по грустному отпечатку на лицѣ маркизы, она должна быть разорена. Въ отсутствіи маркиза, который, по газетамъ, долженъ былъ сопровождать герцога Ангулемскаго въ Испанію, она должна была собрать въ Сенъ-Ланжѣ суммы, необходимыя для возмѣщенія убытковъ отъ неудачныхъ спекуляцій на биржѣ. Маркизъ былъ отчаянный игрокъ. Весьма возможно, что земля будетъ продана мелкими участками, и тогда можно бы надѣлать выгодныхъ дѣлъ. Поэтому каждый долженъ подумать о деньгахъ, достать ихъ изъ завѣтныхъ хранилищъ и привести въ извѣстность, чтобы получить часть въ распродажѣ Сенъ-Ланжа. Перспектива эта была до того заманчива, что каждый изъ почтенныхъ членовъ прихода, горя нетерпѣніемъ узнать, насколько она была основательна, подумалъ о возможности узнать истину черезъ прислугу замка. Но никто не могъ уяснить катастрофы, заставившей ихъ госпожу ѣхать въ началѣ зимы въ старый замокъ Сенъ-Ланжъ, тогда какъ у нея было много другихъ помѣстій, славившихся веселыми видами и красивыми садами. Меръ пришелъ засвидѣтельствовать свое почтеніе маркизѣ, но не былъ принятъ. Послѣ мера отправился управляющій, но столь же малоуспѣшно.
Маркиза выходила изъ своей комнаты, только чтобъ дать ее убрать. Въ это время она сидѣла въ маленькой сосѣдней гостиной, гдѣ и обѣдала, если можно сказать, что она обѣдала, сидя за столомъ и глядя съ отвращеніемъ на кушанья, которыхъ она брала ровно столько, сколько необходимо, чтобы не умереть съ голода. Затѣмъ она возвращалась къ своему старинному мягкому креслу въ амбразурѣ единственнаго окна, освѣщавшаго ея комнату. Сюда садилась она съ самаго утра. Дочь свою она видѣла только въ теченіе нѣсколькихъ минутъ во время своего скучнаго обѣда, да и тогда, казалось, съ трудомъ могла ее выносить. Нужны были неслыханныя страданія, чтобы затушить въ молодой женщинѣ чувство материнства. Никто изъ ея людей не имѣлъ къ ней доступа. Ея горничная была единственной особой, услуги которой она принимала. Въ замкѣ она требовала абсолютной тишины, и дочь ея должна была играть вдали отъ нея. Ей было такъ трудно выноситъ малѣйшій шумъ, что звукъ всякаго человѣческаго голоса, даже голоса ея ребенка, дѣйствовалъ на нее непріятно. Мѣстные жители сначала очень интересовались этими странностями, но потомъ, когда всевозможныя предположенія были исчерпаны, окрестные маленькіе города и крестьяне забыли объ этой больной женщинѣ.
Такимъ образомъ, маркиза, предоставленная самой себѣ, могла безмолвствовать среди созданнаго ею вокругъ себя безмолвія; ей незачѣмъ было выходить изъ комнаты, въ которой умерла ея бабушка и куда сама она пришла умирать тихо, безъ свидѣтелей, безъ докучныхъ проявленій сочувствія, подкрашенныхъ фальшивымъ расположеніемъ, которыя доставляютъ умирающимъ въ городахъ двойную муку. Этой женщинѣ было двадцать шесть лѣтъ. Въ эти годы душа еще полна поэтическихъ иллюзій, она любитъ медленно наслаждаться смертью, если она кажется ей благодѣтельной. Но смерть кокетничаетъ съ молодыми людьми: она то приближается къ нимъ, то удаляется, то показывается, то прячется; ея медленность разочаровываетъ ихъ въ ней, а неувѣренность ихъ въ ея дальнѣйшемъ рѣшеніи въ концѣ концовъ заставляетъ ихъ вернуться въ свѣтъ, гдѣ они встрѣтятъ горе, которое безжалостнѣе смерти, и поражаетъ, не заставляя себя дожидаться. И эта женщина, отказавшаяся отъ жизни, должна была испытать въ своемъ уединеніи всю горечь этихъ отсрочекъ и научиться здѣсь, среди нравственныхъ мученій, которымъ смерть не хотѣла положить предѣла, ужасному эгоизму, который долженъ былъ растлить ея сердце и приготовить его для свѣта. Эта жестокая и грустная наука является всегда плодомъ нашихъ страданій. Маркиза дѣйствительно страдала въ первый и, можетъ быть, единственный разъ въ своей жизни. На самомъ дѣлѣ, не заблужденіе ли думать, что чувства возраждаются? Разъ они появились, они всегда будутъ существовать въ глубинѣ нашего сердца, то замирая, то пробуждаясь по волѣ событій жизни; но они живутъ въ немъ, и существованіе ихъ неминуемо измѣняетъ душу. Такимъ образомъ, горе -- самое постоянное изъ нашихъ чувствъ, живо только во время своего перваго приступа; при послѣдующихъ оно становится все слабѣе и слабѣе, потому ли, что мы привыкаемъ къ этимъ приступамъ, или по закону нашей природы, которая изъ чувства самосохраненія противуполагаетъ этой разрушительной силѣ равную, но произвольную. силу эгоистическихъ разсчетовъ. Но изъ всѣхъ страданій, какое именно мы назовемъ горемъ? Потеря родителей есть горе, къ которому природа подготовила людей; физическая боль проходитъ и не касается души; а если она упорствуетъ, это уже не боль, это -- смерть. Теряетъ ли молодая женщина новорожденнаго -- супружеская любовь скоро даетъ ей слѣдующаго: это огорченіе тоже скоропреходящее. Словомъ, эти страданія, какъ и другія, имъ подобныя, являются извѣстнаго рода ударами, ранами, но ни одно изъ нихъ не задѣваетъ жизненности въ самомъ ея существѣ, и нуженъ цѣлый послѣдовательный рядъ ихъ, чтобы убить въ насъ чувство, заставляющее насъ стремиться къ счастью. Но великое, истинное горе достаточно смертоносно, чтобы сразу убить прошедшее, настоящее и будущее, чтобы разбить всю жизни, чтобы навсегда извратить мысль, запечатлѣться на губахъ и челѣ и разрушить или испортить источники удовольствія, наполнивъ душу отвращеніемъ ко всему на свѣтѣ. Мало этого, чтобы быть необъятнымъ, чтобы такъ пригнести и душу и тѣло, это горе должно случиться въ такой моментъ жизни, когда всѣ силы души и тѣла молоды, оно должно поразить очень живое сердце. Тогда горе производитъ глубокую рану, страданіе велико, и ни одно существо не выходить изъ этой болѣзни безъ какой нибудь поэтической перемѣны: оно или обращается къ небу, или, если остается на землѣ, то возвращается въ свѣтъ, чтобы лгать свѣту и разыгрывать въ немъ роль; съ этого времени оно умѣетъ разсчитывать, плакать и смѣяться за кулисами. Послѣ этого важнаго перелома, для него нѣтъ больше тайнъ въ жизни общества, и съ этой минуты она осуждена безповоротно. У молодыхъ женщинъ въ возрастѣ маркизы это первое и самое острое горе происходитъ всегда отъ одной и той же причины. Женщина, и особенно молодая женщина, душа которой такъ же прекрасна, какъ и ея наружность, вкладываетъ обыкновенно свою жизнь цѣликомъ въ то, къ чему толкаютъ ее и природа, и чувство, и общество. Если эта жизнь ей не удается и она остается на землѣ, то испытываетъ самыя жестокія страданія, благодаря которымъ первая любовь является самымъ прекраснымъ изъ всѣхъ чувствъ. Отчего это горе не имѣло никогда ни художника, ни поэта? Да и можетъ ли оно быть нарисовано, можетъ ли быть воспѣто? Нѣтъ, характеръ пораждаемыхъ имъ страданій не выноситъ ни анализа, ни красокъ искусства. Къ тому же, страданія эти никогда никому не повѣряются: чтобы утѣшить въ нихъ женщину, надо умѣть ихъ угадать, потому что эти горестно переживаемыя и благоговѣйно хранимыя страданія, попадая въ душу, подобно лавинѣ, попадающей въ долину, ломаютъ все вокругъ, чтобы очистить себѣ мѣсто.
Маркиза испытывала тогда эти страданія, которыя долго останутся неузнанными, потому что всѣ ихъ осуждаютъ, а между тѣмъ чувство ласкаетъ ихъ и совѣсть правдивой женщины всегда ихъ оправдываетъ. Эти чувства, все равно какъ дѣти, обиженныя судьбою, гораздо дороже сердцу матери, чѣмъ дѣти счастливыя. И эта странная катастрофа, убивающая внѣ насъ всякую жизнь, никогда, можетъ быть, не была такъ живо, такъ полно и такъ жестоко усилена обстоятельствами, какъ въ случаѣ съ маркизой. Любимый человѣкъ, юный и великодушный, желаній котораго она никогда не удовлетворяла, подчиняясь законамъ свѣта, укоръ, спасая ей то, что называютъ въ свѣтѣ честью женщины. Кому могла она сказать: я страдаю. Ея слезы оскорбили бы мужа, который былъ -- первою причиной катастрофы. Законы и обычаи осудили бы ея жалобы; подругѣ онѣ доставили бы наслажденіе, мужчина злоупотребилъ бы ими. Нѣтъ, этой бѣдной страдалицѣ оставалось только плакать въ пустынѣ; здѣсь она должна была побѣждать свои страданія или быть ими побѣждена, умереть или умертвить въ себѣ, можетъ быть, свою совѣсть. Въ теченіе нѣсколькихъ дней сидѣла она со взоромъ, прикованнымъ къ однообразному горизонту, гдѣ, точно такъ же, какъ и въ ея будущей жизни, нечего было искать, не на что надѣяться, гдѣ все было видно съ перваго взгляда и гдѣ она находила прообразы холоднаго отчаянія, безпрестанно разрывавшаго ей сердце. Туманныя утра, блѣдное небо, тучи, бѣгущія низко надъ землей подъ сѣрымъ балдахиномъ, соотвѣтствовали фазамъ ея душевной болѣзни. Сердце ея не сжималось, оно точно также билось какъ раньше; нѣтъ, ея свѣжая, цвѣтущая натура окаменѣвала подъ медленнымъ дѣйствіемъ безутѣшной скорби, потому что она была безцѣльна. Она страдала изъ-за себя и для себя. А страдать такимъ образомъ не значить ли это вступить на путь эгоизма? Поэтому-то ужасныя мысли являлись въ ея сознаніи, оставляя въ немъ слѣды. И, спрашивая себя чистосердечно, она находила себя двойственной. Въ ней жила женщина разсуждающая и женщина чувствующая, женщина страдавшая и женщина не желавшая больше страдать. Она переносилась къ радостямъ своего дѣтства, промелькнувшаго раньше, чѣмъ она успѣла понять его счастье; чистые образы его являлись темою, какъ бы для того чтобы протестовать противъ ея лживаго брака, приличнаго въ глазахъ свѣта и отвратительнаго въ дѣйствительности. Къ чему послужили ей стыдливость ея юности, заглушенная страсть и жертвы, принесенныя свѣту? Хотя вся она была воплощеннымъ ожиданіемъ любви, она спрашивала себя, къ чему нужны ей теперь плавность движеній, ея улыбка и грація. Ей непріятно было сознавать себя здоровой и страстной, совершенно такъ же, какъ непріятно слышать безцѣльно повторенный звукъ. Даже красота ея была для нея невыносима, какъ безполезная вещь. Она съ ужасомъ предвидѣла, что съ этихъ поръ не можетъ уже быть существомъ цѣльнымъ. Ея внутреннее "я" утратило способность воспринимать впечатлѣнія очаровательной новизны, придающей жизни столько радости. Въ будущемъ, ощущенія ея въ большинствѣ случаевъ будутъ такъ же скоро исчезать, какъ и появляться, и многія изъ тѣхъ, которыя прежде тронули бы ее, сдѣлаются для нея безразличными. Послѣ дѣтства тѣлеснаго наступаетъ дѣтство сердца. Возлюбленный ея унесъ въ могилу это второе дѣтство. Еще юная по своимъ желаніямъ, она уже не обладала тою юностью сердца, которая придаетъ всему въ жизни и цѣну, и вкусъ. Не будетъ ли она носить въ себѣ тотъ источникъ скуки и недовѣрія, который отниметъ у ея ощущеній ихъ свѣжесть и увлекательность? потому что ничто не могло вернуть ей счастья, на которое она надѣялась, о которомъ мечтала. Ея первыя дѣйствительныя слезы потушили божественный огонь, освѣщающій первыя тревоги сердца, и она должна была вѣчно страдать, оттого что она не то, чѣмъ могла бы быть. А изъ этой увѣренности должно проистекать горькое отвращеніе, заставляющее отворачивать голову, когда появляется новое удовольствіе. Она относилась къ жизни какъ старикъ, готовый ее покинуть. Хотя она сознавала себя молодой, но множество безрадостныхъ дней впереди тяготили ея душу, пригнетали ее и старили прежде времени. Отчаяннымъ крикомъ спрашивала она у свѣта, что онъ дастъ ей взамѣнъ утраченной любви, облегчавшей ей жизнь. Она спрашивала себя, не была ли она въ своей исчезнувшей любви, такой чистой и цѣломудренной, преступнѣе мысленно, нежели на дѣлѣ. Она охотно обвиняла себя, чтобы негодовать на свѣтъ и утѣшить себя въ неимѣніи съ тѣмъ, кого оплакивала, того полнаго общенія, которое, когда души находятъ опору одна въ другой, уменьшаетъ скорбь осиротѣвшей души увѣренностью, что она пользовалась счастьемъ вполнѣ, давала его сама и что она хранитъ въ себѣ отпечатокъ той, которой уже больше нѣтъ. Она была недовольна, какъ актриса, которой неудалась роль, потому что это горе проникло во всѣ ея фибры, въ сердце, въ голову. И если природа была оскорблена въ самыхъ интимныхъ ея желаніяхъ, то не менѣе того оскорблены ея тщеславіе и доброта, побуждающія женщину принести себя въ жертву. Затѣмъ, поднимая всѣ вопросы, обдумывая причины различныхъ явленій общественныхъ, духовныхъ и физическихъ, она такъ распускала свои душевныя силы, что ни на чемъ не могла остановиться среди противорѣчивыхъ размышленій. Такъ, порою, когда спускался туманъ, она открывала окно и стояла неподвижно, машинально вдыхая сырой землистый запахъ, висѣвшій въ воздухѣ. Казалось, она стояла безсмысленно, потому что душевная буря дѣлала ее одинаково безучастной какъ къ красотамъ природы, такъ и къ очарованію мысли.