Разъ, около полудня, когда солнце прояснило погоду, горничная вошла къ ней въ комнату безъ зова и сказала.
-- Вотъ уже четвертый разъ, какъ къ намъ приходить г. кюре, чтобы видѣть васъ, маркиза; сегодня онъ такъ на этомъ настаиваетъ, что мы не знаемъ, что ему отвѣтить.
-- Вѣрно, ему нужно денегъ для бѣдныхъ прихода. Возьмите двадцать пять луидоровъ и снесите ему отъ меня.
-- Барыга, сказала горничная, возвращаясь черезъ минуту: г. кюре не беретъ денегъ, а хочетъ видѣть васъ.
-- Ну, пускай войдетъ! отвѣчала маркиза съ жестомъ неудовольствія, предрекавшимъ священнику дурной пріемъ.
Само собой разумѣется, она хотѣла прекратить его преслѣдованія короткимъ и откровеннымъ объясненіемъ.
Маркиза лишилась матери въ раннемъ возрастѣ и воспитывалась подъ ослабленія религіозности, господствовавшаго во Франціи во время революціи. Набожность есть женская добродѣтель, которую женщины же передаютъ другъ другу; а маркиза была дитя восемнадцатаго вѣка съ философскими вѣрованіями своего отца. Она не придерживалась никакихъ религіозныхъ обрядовъ. Священникъ былъ въ ея главахъ слугой государства, полезность его была еще спорна. Въ ея положеніи голосъ религіи могъ только усилить ея муки; къ тому же, она совершенно не вѣрила въ деревенскихъ священниковъ и въ ихъ просвѣщенность и рѣшила, безъ гнѣва, указать этому священнику его мѣсто и освободиться отъ него, подобно всѣмъ богачамъ, путемъ благодѣянія. Священникъ вошелъ, и видъ его не измѣнилъ намѣренія маркизы. Она увидѣла плотнаго, маленькаго человѣка, съ круглымъ животомъ, со старымъ, морщинистымъ, краснымъ лицомъ, старавшимся улыбаться; но улыбка плохо удавалась. Его голый черепъ, изборожденный множествомъ поперечныхъ морщинъ, огибалъ лицо на цѣлую четверть и какъ бы съуживалъ его. Рѣдкіе сѣдые волосы занимали затылокъ и доходили до ушей. Тѣмъ не менѣе лицо этого священника принадлежало человѣку веселаго нрава. Его толстыя губы, слегка вздернутый носъ и подбородокъ, утопавшій въ двойной складкѣ морщинъ, указывали на счастливый характеръ. Маркиза замѣтила сначала только эти черты его лица, но при первыхъ же словахъ священника она была поражена мягкостью его голоса; она посмотрѣла на него повнимательнѣе и замѣтила подъ сѣдѣющими бровями глаза, которымъ приходилось плакать, а контуръ его щеки, если смотрѣть на нее въ профиль, придавалъ этой головѣ такое величественное выраженіе скорби, что маркиза признала въ этомъ священникѣ человѣка.
-- Маркиза, богатые принадлежать намъ только тогда, когда они страдаютъ; а страданія замужней женщины, молодой, красивой и богатой, не терявшей ни дѣтей, ни родныхъ, угадываются; они происходятъ отъ ударовъ, сила которыхъ можетъ быть смягчена только религіей; ваша душа въ опасности, сударыня. Въ данный моментъ я не говорю съ вами о будущей жизни, которая насъ ожидаетъ! Я не въ церкви. Но не мой ли долгъ просвѣтить васъ относительно вашего будущаго общественнаго положенія? Вы простите эту дерзость старику, заботящемуся о вашемъ счастьѣ?
-- Счастья, милостивый государь, для меня не существуетъ. Какъ вы говорите, скоро я буду принадлежать вамъ, но принадлежать навсегда.
-- Нѣтъ, сударыня, вы не умрете отъ горя, которое васъ угнетаетъ и отражается въ вашихъ чертахъ. Если бы вы должны были умереть отъ него -- вы не были бы въ Сенъ-Ланжѣ. Мы рѣже погибаемъ отъ дѣйствительной скорби, чѣмъ отъ обманутыхъ надеждъ. Я зналъ самыя невыносимыя, самыя ужасныя муки, которыя не причинили однако смерти.