Онъ почтительно опустилъ глаза, чтобы не дать замѣтить сомнѣнія, выражавшагося въ его взглядѣ. Энергичныя жалобы, вырвавшіяся у маркизы, огорчили его. Видѣвъ человѣческое "я" въ тысячѣ разнообразныхъ формъ, онъ отчаялся смягчить это сердце, которое страданіе ожесточило, вмѣсто того чтобы размягчить, и гдѣ зерно небеснаго Сѣятеля не могло взойти, потому что Его кроткій голосъ былъ заглушонъ громкими криками эгоизма. Тѣмъ не менѣе, онъ употребилъ все упорство апостола и приходилъ нѣсколько разъ все еще въ надеждѣ обратить въ Богу эту благородную и гордую душу; но онъ потерялъ мужество въ тотъ день, когда замѣтилъ, что маркиза любила говорить съ нимъ только потому, что она находила возможность бесѣдовать съ нимъ о томъ, кто уже больше не существовалъ. Онъ не хотѣлъ унижать своего званія, дѣлаясь прислужникомъ страсти; онъ прекратилъ свои разговоры и перешелъ постепенно къ общимъ положеніямъ и мѣстамъ разговора. Настала весна. Маркиза нашла развлеченіе въ своей глубокой грусти и занялась разработкою своей земли, приказавъ начать нѣсколько работъ. Въ октябрѣ мѣсяцѣ она уѣхала изъ своего стараго замка Сенъ-Ланжъ, гдѣ она снова похорошѣла и посвѣжѣла въ праздной скорби, которая сначала была сильна, какъ брошенный съ силою дискъ, а кончилась тѣмъ, что замерла въ тихой грусти, какъ останавливается дискъ послѣ постепенно ослабѣвающаго вращенія. Грусть состоитъ изъ цѣлаго ряда подобныхъ нравственныхъ вращеній, изъ которыхъ первое граничитъ съ отчаяніемъ, а послѣднее съ удовольствіемъ: въ молодости это предъутренніе сумерки, въ старости -- предвечеріе.
Когда коляска ея проѣзжала по деревнѣ, маркизѣ поклонился священникъ, возвращавшійся изъ церкви домой; но, отвѣчая ему, она опустила глаза и отвернула голову, чтобы больше его не видѣть. Священникъ былъ слишкомъ правъ относительно этой Діаны Эфесской.
III.
Въ тридцать лѣтъ.
Молодой человѣкъ, подававшій большія надежды и принадлежавшій къ одному изъ тѣхъ историческихъ родовъ, имена которыхъ, вопреки даже законамъ, всегда будутъ тѣсно связаны со славою Франціи, былъ на балу у мадамъ Фирміани. Она дала ему нѣсколько рекомендательныхъ писемъ къ двумъ или тремъ изъ своихъ пріятельницъ въ Неаполѣ. Шарль де-Ванденесъ, такъ звали молодого человѣка, пріѣхалъ поблагодарить ее и проститься. Исполнивъ блестящимъ образомъ нѣсколько порученій, онъ, въ данное время, былъ прикомандированъ къ одному изъ нашихъ полномочныхъ министровъ, посланныхъ на конгрессъ въ Лайбахъ, и хотѣлъ воспользоваться своимъ путешествіемъ, чтобы изучить Италію. Такимъ образомъ, этотъ праздникъ былъ для него нѣкотораго рода прощаніемъ съ парижскими наслажденіями, съ этою быстро летящею жизнью, съ этимъ вихремъ мыслей и удовольствій, которыя довольно часто злословятъ, но которымъ такъ сладко отдаваться. Привыкнувъ въ теченіе трехъ лѣтъ появляться въ европейскихъ столицахъ и покидать ихъ по капризу своей дипломатической судьбы, Шарль Ванденесъ уѣзжалъ изъ Парижа безъ сожалѣнія. Женщины не производили на него больше никакого впечатлѣнія, потому ли, что онъ находилъ, что истинная страсть занимаетъ слишкомъ много мѣста въ жизни политическаго дѣятеля, или потому, что занятія легкомысленнымъ ухаживаньемъ казались ему слишкомъ пустыми для сильной души. Мы всѣ претендуемъ на сильную душу. Во Франціи ни одинъ человѣкъ, какъ бы онъ ни былъ ограниченъ, не согласится слыть просто умнымъ человѣкомъ. Такимъ образомъ, Шарль, несмотря на молодость (ему было около тридцати лѣтъ) уже привыкъ смотрѣть на вещи съ философской точки зрѣнія и видѣть идеи, результаты и средства тамъ, гдѣ люди его возраста видятъ чувство, удовольствія и иллюзіи. Онъ гналъ жаръ и увлеченіе, свойственные молодымъ людямъ, въ глубину своей души, великодушной отъ природы. Онъ старался выработать изъ себя холоднаго, разсчетливаго человѣка: вкладывать въ манеры, въ обращеніе, въ искусство обольщать всѣ духовныя богатства, дарованныя ему по волѣ случая: истинная задача честолюбца, грустная роль, взятая на себя съ цѣлью достиженія того, что мы называемъ прекраснымъ положеніемъ. Онъ бросилъ послѣдній взглядъ на залы, въ которыхъ танцовали. Вѣрно, прежде чѣмъ уѣхать съ бала, ему хотѣлось запечатлѣть картину его, подобно тому какъ въ оперѣ зритель не выйдетъ изъ ложи, не посмотрѣвъ на заключительную картину. Но, съ другой стороны, по весьма понятной фантазіи, господинъ де-Ванденесъ изучалъ чисто французскія движенія, блескъ и смѣющіяся лица этого парижскаго праздника, мысленно сравнивая его съ новыми лицами, съ живописными сценами, ожидавшими его въ Неаполѣ, гдѣ онъ предполагалъ пробыть нѣсколько дней, прежде чѣмъ ѣхать на мѣсто своего назначенія. Казалось, онъ сравнивалъ эту измѣнчивую, все же хорошо изученную Францію со страною, мѣста и нравы которой были извѣстны ему только по противорѣчивымъ слухамъ или по книгамъ, составленнымъ большею частью плохо: въ голову ему пришло нѣсколько мыслей довольно поэтическихъ, но сдѣлавшихся въ настоящее время совсѣмъ банальными. Помимо его сознанія онѣ отвѣчали, можетъ быть, тайнымъ желаніямъ его сердца, болѣе требовательнаго, чѣмъ усталаго, болѣе празднаго, чѣмъ истощеннаго.
-- Вотъ, говорилъ онъ себѣ, самыя элегантныя, самыя богатыя, самыя титулованныя парижскія женщины. Тутъ знаменитости дня: трибунныя, аристократическія и литературныя имена, тутъ артисты, тутъ люди власти. А между тѣмъ, я ничего не вижу кромѣ мелкихъ интригъ, мертворожденной любви, ничего не говорящихъ улыбокъ, безпричинной надменности, безстрастныхъ взглядовъ, много ума, но расточаемаго безцѣльно. Всѣ эти бѣлыя и розовыя лица ищутъ не столько удовольствій, сколько развлеченій. Нѣтъ ни одного истиннаго чувства. Если вы ищете только красиво положенныхъ перьевъ, свѣжихъ газовыхъ матерій, красивыхъ нарядовъ и хрупкихъ женщинъ, если вы хотите скользить по поверхности жизни -- вотъ они предъ вами. Довольствуйтесь этими ничего не значащими фразами, этими восхитительными гримасами и не требуйте чувства въ сердцахъ. Что касается до меня, мнѣ ненавистны эти плоскія интриги, которыя оканчиваются браками, су-префектурами, общей выгодой, или, если дѣло касается любви, тайными сдѣлками; до того стыдятся всего, что только можетъ походить на страсть. Ни на одномъ изъ этихъ краснорѣчивыхъ лицъ не вижу я отраженія души, занятой какой нибудь идеей. Каждое сожалѣніе или несчастіе постыдно прячется тутъ подъ какими нибудь шутками. Я не вижу ни одной женщины, съ которой хотѣлъ бы побороться и которая могла бы увлечь васъ въ пропасть. Гдѣ найти энергію въ Парижѣ? Кинжалъ есть рѣдкость, которую кладутъ въ дорогой футляръ и вѣшаютъ на золоченый гвоздь. Женщины, мысли, чувства -- все походитъ другъ на друга. Нѣтъ больше страстей, потому что исчезли индивидуальности. Положенія, умы, состоянія все было уравнено, и мы всѣ одѣлись въ черное, какъ будто надѣли трауръ по умершей Франціи. Мы не любимъ равныхъ себѣ. Между двумя влюбленными нужно уничтожить различіе, наполнить разстояніе. Очарованіе любви пропало въ 1789 году! Наша тоска, наши нелѣпые нравы являются результатомъ политической системы. Въ Италіи по крайней мѣрѣ все рѣзко. Женщины тамъ все еще остаются злыми существами, опасными сиренами, безъ разума и логики, кромѣ логики собственныхъ вкусовъ и апетитовъ, и которыхъ нужно бояться такъ же, какъ боятся тигровъ...
Мадамъ Фирміани прервала этотъ монологъ съ его тысячью противорѣчивыхъ, неоконченныхъ и смутныхъ мыслей, передать которыя невозможно.
-- Я жду, сказала она, беря его за руку, чтобы представить васъ одной женщинѣ, которая очень хочетъ съ вами познакомиться послѣ того, что она объ васъ слышала.
И она повела его въ сосѣднюю гостиную, гдѣ указала ему чисто парижскимъ жестомъ, улыбкой и взглядомъ на женщину, сидѣвшую камина.
-- Кто она такая? живо спросилъ графъ де-Ванденесъ.