-- Женщина, о которой вы, конечно, не разъ говорили, или хваля ее, или злословя; она живетъ отшельницей, это истинное чудо.
-- Если вы хоть разъ въ жизни были милосердны, ради Бога, скажите мнѣ ея имя?
-- Маркиза д'Эглемонъ.
-- Пойду у нея учиться; она съумѣла сдѣлать изъ очень ограниченнаго человѣка пэра Франціи, изъ ничтожнаго человѣка политическаго дѣятеля. Но скажите, какъ вы думаете, дѣйствительно ли лордъ Гренвиль умеръ изъ-за нея, какъ предполагали нѣкоторыя дамы?
-- Весьма возможно. Со времени этой исторіи, справедлива она или нѣтъ, бѣдняжка очень измѣнилась. Она еще не появлялась въ свѣтѣ. Четырехлѣтнее постоянство въ Парижѣ, это чего нибудь да стоитъ. И если вы ее здѣсь видите...
Мадамъ Фирміани остановилась и потомъ прибавила очень тонко:
-- Я забываю, что должна молчать. Ступайте, поговорите съ ней.
Шарль остановился на минуту неподвижно, слегка опираясь спиною о наличникъ двери, и занялся наблюденіемъ женщины, сдѣлавшейся знаменитой, и притомъ никто не могъ указать мотивы, на которыхъ основывалась ея извѣстность. Въ свѣтѣ встрѣчается много такихъ любопытныхъ несообразностей. Извѣстность мадамъ д'Эглемонъ была, конечно, не болѣе необыкновенна, чѣмъ извѣстность нѣкоторыхъ людей, вѣчнозанятыхъ какимъ-то невѣдомымъ дѣломъ: статистиковъ, считающихся глубокими на основаніи ихъ вычисленій, которыхъ они однако не опубликовываютъ; политиковъ, живущихъ на газетныхъ статьяхъ; писателей и артистовъ, произведенія которыхъ остаются всегда въ портфелѣ; ученыхъ съ тѣми, кто не понимаетъ ничего въ наукѣ, какъ Сганарель латинистъ съ тѣми, кто не знаетъ латыни; людей, которымъ приписываютъ какую нибудь одностороннюю способность, то новое направленіе, данное искусству, то какую нибудь важную миссію. Великолѣпное слово спеціальность какъ будто нарочно создано для этихъ безголовыхъ политиковъ и литераторовъ. Погруженный въ наблюденіе, Шарль простоялъ дольше, чѣмъ хотѣлъ, и былъ недоволенъ, что могъ такъ сильно заинтересоваться женщиной; но за то присутствіе ея опровергало мысли, пришедшія въ голову молодому дипломату нѣсколько минутъ тому назадъ при видѣ бала.
Маркиза, которой было тогда тридцать лѣтъ, была очень красива, несмотря на свое хрупкое и чрезвычайное нѣжное сложеніе. Наибольшее очарованіе ея заключалось въ лицѣ, спокойствіе котораго указывало на удивительную глубину души. Взоръ ея, полный блеска, но какъ будто затуманенный какой-то постоянной мыслью, выражалъ лихорадочную жизнь и вмѣстѣ съ тѣмъ полную покорность судьбѣ. Ея постоянно опущенныя вѣки рѣдко поднимались. Если она обводила взглядомъ вокругъ -- вы сказали бы, что оца приберегаетъ огонь своихъ глазъ для какихъ нибудь тайныхъ наблюденій. Поэтому-то каждый умный человѣкъ чувствовалъ необыкновенное тяготѣніе къ этой кроткой и молчаливой женщинѣ. Если умъ старался угадать тайны вѣчно происходившей въ ней реакціи отъ настоящаго къ прошлому, отъ свѣта къ уединенію, то душа была не менѣе заинтересована тайнами сердца, до нѣкоторой степени гордившагося своими страданіями. Ничто въ ней, впрочемъ, не опровергало впечатлѣній, вызванныхъ ею съ перваго раза. Какъ и большинство женщинъ, у которыхъ очень длинные волосы, она была блѣдна и очень бѣла. Ея необыкновенно тонкая кожа, рѣдко обманывающій признакъ, указывала на истинную чувствительность, подтверждавшуюся также характеромъ чертъ, въ которыхъ была та удивительная законченность, какую китайскіе художники придаютъ своимъ фантастическимъ изображеніямъ. Шея ея была можетъ быть нѣсколько длинна; но такого рода шеи болѣе граціозны и придаютъ женскимъ головкамъ смутное сходство съ волнообразнымъ движеніемъ змѣи. И если бы не существовало ни одного изъ тысячи признаковъ, по которомъ наблюдатель узнаетъ самые скрытые характеры -- ему достаточно было бы внимательно посмотрѣть на разнообразныя выразительныя движенія головы и повороты шеи, чтобы судить о женщинѣ. Нарядъ мадамъ д'Эглемонъ совершенно соотвѣтствовалъ той мысли, которой была проникнута вся ея личность. Широко заплетенныя косы образовали на ея головѣ высокую корону, къ которой не примѣшивалось никакого украшенія: повидимому она распрощалась навсегда со всякимъ щегольствомъ въ нарядѣ. Въ ней никогда не замѣчалось также тѣхъ разсчетовъ мелкаго кокетства, которое портитъ столькихъ женщинъ. Не смотря однако на всю скромность ея лифа, онъ не совсѣмъ скрывалъ изящество ея таліи. Затѣмъ, роскошь ея платья состояла въ чрезвычайно изысканномъ покроѣ и если бы въ фасонѣ платья можно было искать идей, то можно было бы сказать, что многочисленныя и простыя складки ея платья придавали ей большое благородство. Тѣмъ не менѣе, неизгладимая слабость женщины проявлялась и въ ней въ ея тщательной заботливости о своей рукѣ и ногѣ. Но если она и выставляла ихъ съ нѣкоторымъ удовольствіемъ, то самой злостной соперницѣ трудно было найти афектированность въ ея движеніяхъ, до того казались они непроизвольны и привычны еще съ дѣтства. И этотъ остатокъ кокетства находилъ себѣ даже извиненіе въ ея граціозной безпечности. Вся эта масса чертъ, вся эта совокупность мелочей, дѣлающихъ женщину уродливой или красивой, привлекательной или непріятной, могутъ быть только намѣчены, особенно если, какъ у мадамъ д'Эглемонъ душа является связывающимъ звеномъ всѣхъ подробностей и придаетъ имъ восхитительную общность. Ея манера держать себя какъ нельзя болѣе соотвѣтствовала характеру ея наружности и ея наряда. Въ извѣстномъ возрастѣ только избранныя женщины умѣютъ придать выразительность положенію своего тѣла. Горе ли это или счастье открываетъ тридцатилѣтней женщинѣ, счастливой или несчастной, тайну умѣнья такимъ образомъ держать себя? Это останется навсегда живой загадкой, которую каждый объясняетъ по волѣ своихъ желаній, надеждъ или образа мыслей. Манера, съ какой маркиза опиралась локтями на ручки своего кресла и сжимала концы пальцевъ каждой руки, какъ будто играя ими, изгибъ ея шеи, положеніе ея усталаго, но гибкаго тѣла, которое казалось изящно разбитымъ въ креслѣ, беззаботность ея позы, ея движенія, полные усталости -- все говорило, что это женщина безъ интереса въ жизни, женщина, не знавшая удовольствій любви, не мечтавшая о нихъ и гнущаяся подъ тяжестью воспоминаній; женщина, давно отчаявшаяся въ будущемъ и въ самой себѣ, незанятая и принимающая пустоту за бездну. Шарль де-Ванденесъ наслаждался этой прелестной картиной, но считалъ ее произведеніемъ болѣе ловкаго искусства, чѣмъ искусство обыкновенныхъ женщинъ. Онъ зналъ д'Эглемона. При первомъ взглядѣ на эту женщину, которую онъ раньше не видалъ, молодой дипломатъ убѣдился, какъ несоизмѣримы, скажемъ прямо, несовмѣстимы были эти двѣ личности для того, чтобы маркиза могла любить мужа. А между тѣмъ поведеніе мадамъ д'Эглемонъ было безупречно, добродѣтель ея придавала еще большую цѣну всѣмъ тайнамъ, какія наблюдатель могъ въ ней предчувствовать. Когда первое движеніе удивленія прошло, Ванденесъ сталъ обдумывать лучшій способъ заговорить съ мадамъ д'Эглемонъ; по довольно обычной дипломатической хитрости онъ вздумалъ озадачить ее, чтобы узнать, какъ она отнесется къ сказанной глупости.
-- Сударыня, сказалъ онъ, садясь подлѣ нея: по счастливой нескромности я узналъ, что, не знаю благодаря чему, заслужилъ счастье быть отличеннымъ вами. Я тѣмъ болѣе долженъ васъ за это благодарить, что никогда не былъ предметомъ подобной милости. Поэтому вы будете отвѣтственны за одинъ изъ моихъ недостатковъ. Съ этихъ поръ я не хочу больше быть скромнымъ...