Прямой отвѣтъ былъ бы самымъ краснорѣчивымъ и самымъ деликатнымъ объясненіемъ въ любви; но Шарль не сдѣлалъ этого. Лицо мадамъ д'Эглемонъ выражало такую чистую дружбу, которая уничтожала всѣ разсчеты тщеславія, всѣ надежды любви, всѣ сомнѣнія дипломата; она не знала, или дѣлала видъ, что совершенно не знаетъ, что она любима; и когда сконфуженный Шарль пришелъ въ себя -- онъ принужденъ былъ сознаться, что не сказалъ и не сдѣлалъ ничего, что дало бы ей право это предполагать. Господинъ де-Ванденесъ нашелъ въ этотъ вечеръ маркизу такою, какъ всегда: простою и любезною, искреннею въ своей скорби, счастливою тѣмъ, что нашла друга, и гордою тѣмъ, что нашла душу, которая съумѣла понять ея собственную; дальше этого она не шла и не предполагала, чтобы женщина могла допустить увлечь себя два раза; но она знала любовь и хранила ее, еще истекавшую кровью, въ глубинѣ своего сердца; она не воображала, чтобы любовь могла дважды доставить женщинѣ свои восторги, потому что она вѣрила не только въ умъ, но и въ душу; и для нея любовь не была только одностороннимъ увлеченіемъ, она заключала въ себѣ всѣ благородныя стремленія. Въ эту минуту Шарль снова сдѣлался молодымъ человѣкомъ: онъ былъ покоренъ блескомъ этого сильнаго характера и захотѣлъ проникнуть въ тайны этого существованія, омраченнаго скорѣе вслѣдствіе случайности, нежели вслѣдствіе ошибки. Услышавъ вопросъ своего друга о причинѣ ея горя, сообщавшаго оттѣнокъ грусти ея красотѣ, мадамъ д'Эглемонъ только посмотрѣла на него; но этотъ глубокій взглядъ былъ какъ бы печатью священнаго договора.
-- Никогда не задавайте мнѣ подобныхъ вопросовъ, сказала она. Три года тому назадъ умеръ тотъ, кто меня любилъ, единственный человѣкъ, счастью котораго я пожертвовала бы всѣмъ, даже собственнымъ уваженіемъ, и онъ умеръ, чтобы спасти мою честь. Эта любовь погибла, юная, чистая, полная надеждъ. Прежде чѣмъ отдаться страсти, къ которой меня толкалъ рокъ, я была увлечена тѣмъ, что губитъ столько молодыхъ дѣвушекъ: человѣкомъ ничтожнымъ, но съ красивымъ лицомъ. Замужество убило одну за другою всѣ мои мечты. Теперь я потеряла и законное счастье, и то, что называютъ преступнымъ, не зная его. У меня ничего не осталось. И если я не съумѣла умереть, то должна быть по крайней мѣрѣ вѣрна своимъ воспоминаніямъ.
При этихъ словахъ, она не заплакала, но опустила глаза и слегка хрустнула пальцами. Это было сказано просто, но звукъ ея голоса былъ, казалось, звукомъ такого же глубокаго отчаянія, какъ была глубока и ея любовь, и не оставлялъ Шарлю никакой надежды. Это ужасное существованіе, переданное въ трехъ фразахъ, это ломаніе рукъ, это сильное горе въ хрупкой женщинѣ, эта пропасть въ хорошенькой головкѣ, наконецъ эта грусть и слезы въ течніе трехъ лѣтъ обворожили безмолвно сидѣвшаго Ванденеса; онъ казался маленькимъ передъ этой сильной и благородной женщиной: ея чувствительная душа казалась ему еще лучше ея физической, такой плѣнительной, такой законченной красоты.
Наконецъ-то встрѣтилъ онъ тотъ идеалъ, о которомъ такъ пламенно мечтаютъ, который такъ сильно призываютъ всѣ, кто вкладываетъ жизнь въ страсть, кто жадно ищетъ ея и часто умираетъ, не насладившись всѣми драгоцѣнными плодами своихъ мечтаній. Слыша эту рѣчь и видя передъ собой эту божественную красоту, Шарль нашелъ, что мысли его слишкомъ бѣдны. Въ невозможности соразмѣрить свои слова съ возвышенностью этой простой, но торжественной сцены, онъ отвѣчалъ общими фразами о женской участи.
-- Надо умѣть забыть свои несчастья, или рыть себѣ могилу, сказалъ онъ.
Но разумъ всегда бѣденъ передъ чувствами; какъ все положительное, онъ естественнымъ образомъ ограниченъ, тогда какъ чувство безгранично. Разсуждать тамъ, гдѣ нужно чувствовать, есть свойство невозвышенныхъ душъ. Поэтому Ванденесъ молчалъ, долго глядѣлъ на мадамъ д'Эглемонъ и наконецъ ушелъ. Подъ вліяніемъ новыхъ мыслей, возвеличивавшихъ передъ нимъ женщину, онъ походилъ на художника, который послѣ того, какъ бралъ для своихъ типовъ только вульгарныя модели, встрѣтилъ вдругъ въ музеѣ Мнемозину, самую прекрасную и наименѣе оцѣненную изъ всѣхъ античныхъ статуй. Шарль страстно влюбился. Онъ полюбилъ мадамъ д'Эглемонъ съ тою искренностью молодости, съ тѣмъ жаромъ, которые сообщаютъ первой страсти ту невыразимую прелесть и ту чистоту, которую при послѣдующей любви человѣкъ находитъ уже въ развалинахъ: это восхитительныя страсти, которыми съ наслажденіемъ упиваются женщины, ихъ породившія, потому что въ трицатилѣтнемъ возрастѣ, на этомъ поэтическомъ зенитѣ женской жизни -- онѣ могутъ обнять все теченіе ея: видѣть прошлое, такъ же какъ и будущее. Женщины понимаютъ тогда всю цѣну любви и наслаждаются ею со страхомъ ее потерять: тогда душа еще прекрасна отъ молодости, которая скоро ее покинетъ, и страсть ихъ усиливается отъ пугающаго ихъ будущаго.
-- Я люблю, говорилъ себѣ этотъ разъ Ванденесъ, уходя отъ маркизы, и, на свое несчастье, нахожу женщину, привязанную къ воспоминаніямъ. Трудно бороться съ мертвецомъ, котораго нѣтъ на землѣ, который не можетъ дѣлать глупостей и не можетъ никогда разнравиться, потому что видятъ только однѣ его прекрасныя качества. А попробовать убить прелесть воспоминаній и надеждъ, переживающихъ погибшаго возлюбленнаго именно потому, что онъ пробудилъ только желанія, т. е. то, что есть въ любви самаго лучшаго, самаго плѣнительнаго, не значитъ ли это развѣнчивать совершенство?
Эти размышленія, явившіяся плодомъ унынія и боязни за неуспѣхъ, которыми начинаются всегда всѣ истинныя страсти, были послѣднимъ соображеніемъ его умирающей дипломатіи. Съ этого момента у него исчезли всѣ заднія мысли и, сдѣлавшись игрушкою своей любви, онъ отдался пустякамъ этого необъяснимаго счастья, питающагося словомъ, молчаніемъ, смутной надеждой. Онъ хотѣлъ любить платонически и приходилъ ежедневно дышать тѣмъ воздухомъ, которымъ дышала мадамъ д'Эглемонъ,-- почти поселился въ ея домѣ и сопровождалъ ее повсюду съ тиранніею страсти, примѣшивающей эгоизмъ къ самому полному самоотверженію. У любви есть свой инстинктъ: она умѣетъ находить путь къ сердцу, подобно слабому насѣкомому, направляющемуся къ своему цвѣтку съ непреклонной энергіей, которой ничто не можетъ сломить. И когда чувство искренно -- успѣхъ несомнѣненъ. Для того, чтобы доставить женщинѣ всѣ терзанія ужаса, не достаточно ли заставить ее думать, что жизнь ея зависитъ отъ большей или меньшей искренности, силы и упорства, какія вложитъ любящій ее человѣкъ въ свои желанья! Значитъ, женщинѣ, супругѣ, матери невозможно предохранить себя отъ любви молодого человѣка; единственное, что въ ея власти -- это перестать съ нимъ видѣться съ той минуты, какъ она угадываетъ эту тайну сердца, а женщина всегда ее угадываетъ. Но эта мѣра кажется слишкомъ рѣшительной для того, чтобы на нее могла отважиться женщина въ томъ возрастѣ, когда бракъ угнетаетъ ее, надоѣдаетъ и утомляетъ, когда супружеская любовь больше чѣмъ въ пренебреженіи, если даже мужъ уже совсѣмъ ея не бросилъ. Некрасивымъ женщинамъ любовь льститъ, потому что онѣ отъ нея хорошѣютъ; если онѣ молоды и очаровательны, обольщеніе должно быть на высотѣ ихъ обольстительности, оно безмѣрно; если онѣ добродѣтельны, то высокое, съ земной точки зрѣнія, чувство заставляетъ ихъ находить оправданіе въ величинѣ жертвъ, приносимыхъ ими любовнику, и въ славѣ въ этой трудной борьбѣ. Все представляетъ западню. Затворничество, предписывавшееся когда-то женщинамъ въ Греціи, на Востокѣ и входящее въ моду въ Англіи, является единственнымъ оплотомъ семейной добродѣтели; но, при господствѣ этой системы, исчезаютъ пріятности свѣтской жизни: и общество и формы вѣжливости, и изящество нравовъ дѣлается невозможнымъ. Націи должны будутъ сдѣлать выборъ.
Такимъ образомъ, черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ своей первой встрѣчи съ Ванденесомъ мадамъ д'Эглемонъ увидала, что жизнь ея тѣсно связана съ его жизнью; безъ особеннаго смущенія и почти съ нѣкотораго рода удовольствіемъ она удивлялась тому, что раздѣляетъ всѣ его вкусы и мысли. Она ли заимствовала идеи у Ванденеса или онъ проникся малѣйшими ея капризами? Она этого не разбирала. Уже захваченная порывомъ страсти, эта обворожительная женщина говорила себѣ съ ложной искренностью страха:
-- О нѣтъ, я буду вѣрна тому, кто за меня умеръ.