-- Вы славно меня наказали, сказала она,
Ванденесъ посмотрѣлъ на нее съ удивленіемъ.
-- Наказалъ? повторилъ онъ.-- За что?
Шарль отлично понималъ маркизу; но онъ хотѣлъ отомстить ей за страданія, которыя онъ вынесъ съ того момента, какъ она стала о нихъ подозрѣвать.
-- Отчего вы не приходили? спросила она улыбаясь.
-- Развѣ у васъ никто не былъ? спросилъ онъ, чтобы не давать прямого отвѣта.
-- Господинъ де-Ронкероль, де-Марсэ, маленькій Эгриньонъ: одни вчера, другой сегодня утромъ, около двухъ часовъ. Я, кажется, видѣла также мадамъ Фирміани и вашу сестру, мадамъ де-Листомеръ.
Новое страданіе! Боль, непонятная для тѣхъ, кто не любитъ съ тѣмъ всепоглощающимъ и дикимъ деспотизмомъ, малѣйшее проявленіе котораго есть чудовищная ревность, постоянное желаніе предохранить любимое существо отъ всякаго вліянія, чуждаго любви.
Онъ похоронилъ свое горе и свою любовь въ глубинѣ своего сердца. Мысли его были не изъ тѣхъ, которыя высказываются. Тѣмъ не менѣе лобъ его омрачился, а мадамъ д'Эглемонъ, послушная женскому инстинкту, почувствовала эту грусть, не понимая ея. Она не виновата была въ злѣ, которое творила, и Ванденесъ въ этомъ убѣдился. Онъ заговорилъ о своемъ положеніи и о своей ревности, какъ будто бы это была одна изъ тѣхъ гипотезъ, о которыхъ любятъ говорить влюбленные. Маркиза все поняла и была такъ живо тронута, что не могла удержаться отъ слезъ. Съ этой минуты они вступили въ рай любви. Рай и адъ суть двѣ великія поэмы, которыя составляютъ двѣ единственныхъ точки, на которыхъ вертится наше существованіе: радость или горе. Рай -- не есть ли, не будетъ ли онъ всегда образомъ безконечности нашихъ чувствъ, который никогда не можетъ быть изображенъ иначе, какъ только въ частностяхъ, потому что счастье единственно; а адъ -- не представляетъ ли онъ безконечныхъ мученій, нашихъ скорбей, которыя мы можемъ опоэтизировать, потому что всѣ онѣ не походятъ другъ на друга?
Разъ вечеромъ влюбленные были одни; они молча сидѣли другъ возлѣ друга, любуясь чуднымъ, чистымъ небомъ, на которое послѣдніе лучи солнца отбрасывали свои золотыя и пурпурныя тѣни. Въ это время дня, медленное угасаніе свѣта какъ будто будитъ въ насъ сладкія чувства, страсти наши мягко вибрируютъ и мы наслаждаемся, въ тишинѣ, ощущеніемъ какихъ-то волненій. Рисуя намъ смутные образы счастья, природа или приглашаетъ насъ наслаждаться имъ, когда оно возлѣ насъ, или заставляетъ насъ сожалѣть о немъ, когда оно отъ насъ ушло. Въ эти минуты, обильныя очарованіемъ, подъ покровомъ этого свѣта, нѣжная гармонія котораго присоединяется къ внутреннему упоенію, трудно противустоять желаніямъ сердца, имѣющаго тогда такую магическую силу! Тогда грусть притупляется, радость опьяняетъ, горе подавляетъ. Великолѣпіе вечера какъ бы подаетъ сигналъ къ признаніямъ и ободряетъ ихъ. Молчаніе дѣлается опаснѣе словъ, сообщая взглядами все могущество безконечности небесъ, которая въ нихъ отражается; Если разговариваютъ -- малѣйшее слово обладаетъ непреодолимой силой, точно въ голосѣ тогда бываетъ свѣтъ, въ глазахъ пурпуръ, точно въ насъ небо или сами мы чувствуемъ себя на небѣ. Тѣмъ не менѣе Ванденесъ и Жюльета (такъ позволяла она называть себя въ послѣдніе дни тому, кого сама стала называть Шарлемъ) разговаривали, хотя первоначальный предметъ ихъ разговора былъ очень отъ нихъ далекъ; и если они не понимали смысла своихъ словъ, то прислушивались съ наслажденіемъ къ тайнымъ мыслямъ, которыя въ нихъ скрывались. Рука маркизы была въ рукѣ Ванденеса и она давала ее ему, не считая этого за особенную милость.