Въ одно весеннее утро, въ то время, когда всѣ красоты этого пейзажа горѣли подъ лучами солнца, я любовался имъ, опершись на стволъ толстаго вяза, подставившаго вѣтру свои желтые цвѣты. При видѣ этой роскошной, величественной картины, я съ горечью думалъ о томъ презрѣніи, какое мы питаемъ теперь къ нашей странѣ и даже проповѣдуемъ о томъ въ книгахъ. Я проклиналъ тѣхъ несчастныхъ богачей, которые, наскучивъ нашей чудной Франціей, покупаютъ право пренебрегать своей родиной, объѣзжая на всѣхъ парахъ и осматривая черезъ лорнетъ мѣстности этой такъ уже надоѣвшей Италіи. Я смотрѣлъ съ любовью на современный Парижъ и мечталъ, какъ вдругъ звукъ поцѣлуя нарушилъ мое уединеніе и разсѣялъ мои философствованія. Въ боковой аллеѣ, которой оканчивается крутой скатъ, у подошвы котораго журчитъ вода и по ту сторону моста Гобелиновъ я увидѣлъ женщину, показавшуюся мнѣ еще молодой; она была одѣта съ изящной простотой и на кроткомъ лицѣ ея какъ будто отражалась счастливая веселость этого пейзажа. Красивый молодой человѣкъ ставилъ на землю самаго хорошенькаго мальчика, какого только можно себѣ представить, такъ что я никакъ не могъ узнать, прозвучалъ ли поцѣлуй на его щекѣ или на щекѣ матери. Одна и та же нѣжная и живая мысль сквозила во взглядѣ, въ движеніяхъ и въ улыбкѣ молодыхъ людей. Они съ такою радостною поспѣшностью взялись подъ руки, такъ нѣжно прижались другъ къ другу и такъ погрузились въ самихъ себя, что и не замѣтили моего присутствія. Но другой ребенокъ, недовольный, сердитый, стоялъ къ нимъ спиной и смотрѣлъ на меня взглядомъ, полнымъ самаго удивительнаго выраженія. Предоставивъ брату одному бѣжать то сзади, то впереди матери и молодого человѣка, этотъ ребенокъ, одѣтый такъ же, какъ и первый, такой же граціозный, но съ болѣе нѣжными формами, стоялъ молча и неподвижно, словно застывшая змѣя. Это была маленькая дѣвочка. Въ прогулкѣ молодой женщины и ея спутника было что-то машинальное. Можетъ быть, по разсѣянности, они довольствовались тѣмъ, что проходили маленькое пространство между мостикомъ и каретой, остановившейся на поворотѣ бульвара, и потомъ возвращались опять къ тому же мѣсту, останавливаясь, смотря другъ на друга, смѣясь, смотря по ходу разговора, то оживленнаго, то замедлявшагося, то веселаго, то серьезнаго.
Спрятавшись за толстымъ вязомъ, я любовался этой прелестной сценой, и, конечно, не нарушилъ бы ея тайны, если бы не замѣтилъ на лицѣ задумчивой и молчаливой дѣвочки мысли болѣе глубокой, чѣмъ это подобало ея возрасту. И когда мать ея и молодой человѣкъ, дойдя до нея, поворачивали обратно, она часто наклоняла голову и исподтишка бросала на нихъ и на своего брата по-истинѣ достойные удивленія взгляды. Нельзя передать того остраго лукавства, той наивной злобности и того дикаго вниманія, которыя оживляли это дѣтское лицо, когда хорошенькая женщина или ея спутникъ гладили бѣлокурые локоны или нѣжно касались свѣжей шейки или бѣлаго воротника мальчика въ ту минуту, когда онъ шаловливо пробовалъ идти съ ними въ ногу. На тонкомъ лицѣ этой странной дѣвочки несомнѣнно была видна страсть. Она страдала или думала. Что предсказываетъ скорѣе смерть у этихъ расцвѣтающихъ созданій? страданіе ли, вошедшее въ тѣло, или преждевременная мысль, пожирающая ихъ души, едва успѣвшія распуститься? Можетъ быть, это знаетъ мать. Что до меня касается -- я не знаю ничего ужаснѣе старческой мысли на лбу ребенка; проклятіе на устахъ чистой дѣвушки менѣе ужасно. Поэтому-то меня заинтересовали и тупая поза этой задумчивой дѣвочки, и ея неподвижность. Я сталъ разсматривать ее съ любопытствомъ. По свойственной наблюдателямъ фантазіи, я сталъ сравнивать ее съ братомъ, желая опредѣлить ихъ отношенія и разницу существовавшую между ними. У первой были темные волосы, черные глаза и рано развившаяся сила, составлявшая прямую противоположность съ бѣлокурыми волосами, глазами цвѣта морской воды и граціозной слабостью меньшого ребенка. Старшей казалось лѣтъ семь-восемь, меньшому не было и шести. Они были одинаково одѣты. Тѣмъ не менѣе, приглядываясь внимательнѣе, я замѣтилъ разницу въ воротничкахъ ихъ рубашекъ, разницу легкую, но открывшую мнѣ потомъ цѣлый романъ въ прошломъ, цѣлую драму въ будущемъ. Это были сущіе пустяки. На воротникѣ дѣвочки былъ простой рубчикъ, тогда какъ на воротникѣ мальчика была хорошенькая вышивка, которая выдавала ту тайну сердца, то молчаливое предпочтеніе, которое дѣти читаютъ въ душѣ матерей, какъ будто бы въ нихъ былъ духъ Божій. Беззаботный и веселый блондинъ походилъ на дѣвочку, такъ бѣла была его кожа, столько граціи было въ его движеніяхъ, столько кротости въ лицѣ; тогда какъ старшая, не смотря на свою силу, на красоту своихъ чертъ и на блестящій цвѣтъ лица, походила на болѣзненнаго мальчика. Ея живые глаза лишены были той властности, которая придаетъ столько прелести дѣтскому взгляду, она какъ будто высохла отъ внутренняго огня. Наконецъ, бѣлизна ея имѣла какой-то матовый, оливковый оттѣнокъ -- признакъ сильнаго характера. Два раза ея маленькій братъ приходилъ предлагать ей съ трогательной граціей, милымъ взглядомъ и съ обворожительной лаской, свой охотничій рогъ, въ который онъ время-отъ-времени трубилъ.
-- Возьми, Елена, хочешь, говорилъ онъ ласковымъ голосомъ.
Но она отвѣчала каждый разъ на его слова только суровымъ взглядомъ. И, беззаботная съ виду, эта сумрачная дѣвочка краснѣла, даже дрожала, когда къ ней подходилъ братъ; но онъ, повидимому, не замѣчалъ дурного настроенія сестры, и его беззаботность и участіе доканчивали контрастъ между истиннымъ характеромъ дѣтства и заботой взрослаго человѣка, уже написанной на лицѣ дѣвочки и омрачавшей его своими темными тучами.
-- Мама, Елена не хочетъ играть, воскликнулъ малютка, улучивъ для жалобы моментъ, когда мать его и молодой человѣкъ молча стояли на мосту.
-- Оставь ее, Шарль, ты знаешь, она вѣчно брюзжитъ.
Эти слова, небрежно сказанныя матерью, быстро отвернувшейся къ молодому человѣку, вызвали у Елены слезы. Но она молча проглотила ихъ и посмотрѣла на брата однимъ изъ тѣхъ глубокихъ взглядовъ, которые казались мнѣ необъяснимыми, потомъ она перевела зловѣщій взглядъ сначала на откосъ, на вершинѣ котораго онъ стоялъ, потомъ на рѣку Бьевръ, на мостъ, на пейзажъ и на меня.
Боясь быть замѣченнымъ веселой парочкой и нарушить ея разговоръ, я тихонько ушелъ и спрятался за изгородью изъ бузины, листья которой совершенно скрывали меня отъ посторонихъ взоровъ. Усѣвшись спокойно на вершину откоса, я сталъ смотрѣть то на мѣняющіяся красоты мѣстности, то на дикую дѣвочку, которую я могъ еще видѣть сквозь щели изгороди и нижнюю часть бузинныхъ стволовъ, въ которые я упирался головой, почти на уровнѣ бульвара. Не видя меня больше, Елена какъ будто забезпокоилась; ея черные глаза съ нескончаемымъ любопытствомъ искали меня вдали, на аллеѣ и за деревьями. Что такое я былъ для нея? Въ эту минуту раздался въ тишинѣ, подобно пѣнію птицы, наивный смѣхъ Шарля. Красивый молодой человѣкъ, такой же бѣлокурый, какъ и ребенокъ, заставлялъ его танцовать у себя на рукахъ и цѣловалъ, расточая тѣ безпорядочныя и лишенныя ихъ истиннаго значенія слова, которыя мы говоримъ дѣтямъ, когда ихъ ласкаемъ. Мать, улыбаясь, смотрѣла на эту забаву и время-отъ-времени произносила, конечно, потихоньку, слова, исходившія прямо отъ сердца, потому что ея спутникъ останавливался и, счастливый, смотрѣлъ на него взглядомъ, полнымъ огня и обожанія. Въ ихъ голосахъ, смѣшанныхъ съ голосомъ ребенка, было что-то ласкающее. Они были очень милы всѣ трое. И эта восхитительная сцена, среди этого чуднаго пейзажа, разливала въ немъ какую-то невѣроятную сладость. Красивая, смѣющаяся женщина, ребенокъ любви, обворожительный молодой человѣкъ, чистое небо, наконецъ вся природа, гармонично сливаясь, радовали душу. Я поймалъ себя на улыбкѣ, какъ будто бы это счастіе было моимъ. Молодой человѣкъ услышалъ, какъ пробило девять часовъ. Тогда онъ нѣжно поцѣловалъ свою подругу, сдѣлавшуюся серьезной и почти грустной, и пошелъ къ своему, медленно подъѣзжавшему, тюльбири, которымъ управлялъ старый слуга. Лепетъ ребенка сливался съ послѣдними поцѣлуями, которыми надѣлялъ его молодой человѣкъ. Затѣмъ, когда онъ сѣлъ въ экипажъ, а женщина неподвижно слушала, какъ онъ удалялся, слѣдя за пылью, ложившейся на зеленой аллеѣ бульвара, Шарль побѣжалъ къ сестрѣ, и я слышалъ, какъ онъ говорилъ ей серебристымъ голоскомъ:
-- Отчего же ты не пришла попрощаться съ моимъ другомъ?
Видя брата на краю откоса, Елена посмотрѣла на на него самымъ ужаснымъ взглядомъ, которымъ когда либо горѣли глаза ребенка, и бѣшенымъ движеніемъ толкнула его внизъ. Шарль покатился по крутому скату, наткнулся на корни, сильно отбросившіе его на острые камни стѣны, и разбилъ себѣ лобъ; обливаясь кровью, упалъ онъ въ грязную воду рѣки, которая разступилась тысячами брызгъ надъ его хорошенькой, бѣлокурой головкой. Я услышалъ пронзительный крикъ бѣдняжки, но скоро онъ былъ заглушенъ водою, въ которой онъ и исчезъ, издавая тяжелый звукъ, на подобіе падающаго на дно камня. Паденіе это произошло быстрѣе молніи. Я разомъ вскочилъ и побѣжалъ по тропинкѣ. Испуганная Елена кричала раздирающимъ голосомъ: мама! мама! Мать была тутъ, возлѣ меня. Она прилетѣла, какъ птица. Но ни глаза матери, ни мои не могли точно узнать мѣста, гдѣ скрылся ребенокъ. Черная вода шумѣла на огромномъ пространствѣ. Въ этомъ мѣстѣ очень илисто: илъ лежитъ глубокимъ слоемъ; Бьевра достигаетъ здѣсь десяти футовъ глубины. Ребенокъ долженъ былъ въ ней погибнуть и не было возможности его спасти. Это было въ воскресенье, и въ этотъ часъ всѣ отдыхали. На Бьеврѣ нѣтъ ни рыбаковъ, ни лодокъ. Я не видѣлъ ни жерди, которой можно было бы ощупать дно, и никого вдали. Зачѣмъ же заговорилъ я объ этомъ ужасномъ происшествіи и разсказалъ тайну этого несчастія? Елена отмстила, можетъ быть, за своего отца. Ревность ея была, конечно, мечомъ Божіимъ. Тѣмъ не менѣе, я содрогался, глядя на мать. Какой ужасный допросъ должна она была выдержать со стороны своего мужа, своего вѣчнаго судіи? И съ нею былъ такой неподкупный свидѣтель, какъ этотъ ребенокъ. У дѣтства прозрачный лобъ, прозрачное лицо, черезъ которые все видно. Ложь для него все равно, что огонь, отъ котораго краснѣютъ даже глаза. Несчастная женщина не думала еще о пыткѣ, ожидавшей ее дома. Она смотрѣла на Бьевру.