-- О чемъ ты говоришь, отецъ?
-- Я думаю, Жюли, что у тебя есть отъ меня секреты. Ты любишь, сказалъ живо отецъ, замѣчая, что дочь краснѣетъ.-- А я-то разсчитывалъ, что ты будешь вѣрна своему бѣдному старому отцу до самой его смерти; разсчитывалъ видѣть тебя подлѣ себя счастливой, любоваться тобой такою, какою ты была недавно. Не зная твоей судьбы, я бы могъ разсчитывать для тебя на спокойное будущее; но теперь невозможно, чтобы у меня осталась надежда на счастье въ твоей жизни, потому что ты любишь полковника еще сильнѣе, нежели любишь кузена. Въ этомъ я уже не сомнѣваюсь.
-- А почему бы мнѣ и не любить его? воскликнула она съ выраженіемъ живого любопытства.
-- Ты не поймешь меня, моя Жюли, сказалъ вздыхая отецъ.
-- Все-таки скажи, возразила она, дѣлая упрямое движеніе.
-- Въ такомъ случаѣ, слушай, дитя мое. Молодыя дѣвушки часто создаютъ себѣ восхитительные, идеально-благородные образы, составляютъ себѣ химерическія представленія о людяхъ, чувствахъ и о свѣтѣ; затѣмъ, онѣ наивно приписываютъ совершенства, о которыхъ мечтали, одному лицу и довѣряются ему. Въ избранномъ ими человѣкѣ онѣ любятъ это воображаемое существо; но позднѣе, когда уже нельзя освободиться отъ несчастія, обманчивый образъ, разукрашенный ими,-- словомъ, ихъ первый идеалъ превращается въ отвратительный скелетъ. Я хотѣлъ бы, Жюли, лучше видѣть тебя влюбленной въ старика, чѣмъ въ полковника. О, если бы ты могла отойти на десять лѣтъ въ жизни отъ даннаго момента, ты признала бы справедливость моей опытности. Я знаю Виктора, его веселость -- казарменная веселость, лишенная ума, у него нѣтъ таланта и онъ мотъ. Это одинъ изъ людей, которыхъ небо создало, чтобы съѣдать и переваривать по четыре обѣда въ день, спать, любить, кого попало, и драться. Онъ не понимаетъ жизни. Его доброе сердце -- а сердце у него доброе -- заставить его, можетъ-быть, отдать кошелекъ несчастному, товарищу, но онъ беззаботенъ, но онъ не одаренъ той деликатностью сердца, которая дѣлаетъ насъ рабами счастья женщины, но онъ невѣжда, эгоистъ... Есть много, но...
-- Однако, онъ долженъ же имѣть умъ и способность, отецъ, чтобы сдѣлаться полковникомъ...
-- Милая моя, Викторъ останется полковникомъ на всю жизнь. Я еще не видѣлъ никого, чтобы показался мнѣ достойнымъ тебя, сказалъ восторженно отецъ. Остановившись на минуту, онъ посмотрѣлъ на дочь и прибавилъ: -- Но ты еще слишкомъ молода, слишкомъ слаба, слишкомъ нѣжна, моя бѣдная Жюли, чтобы выносить горести и непріятности супружеской жизни. Д'Эглемонъ былъ избалованъ родителями, точно такъ же, какъ и ты была избалована твоею матерью и мною. Какъ можно разсчитывать на то, что вы сможете понять другъ друга, обладая каждый изъ васъ волей, требованія которой будутъ непримиримы. Ты будешь или жертвой, или тираномъ. И то, и другое вноситъ одинаковую сумму несчастія въ жизнь женщины. Но ты кротка и скромна и сначала подчинишься. Наконецъ, у тебя есть прелесть чувствъ, сказалъ онъ растроганнымъ голосомъ,-- которая не будетъ понята, и тогда... Онъ не кончилъ: ему помѣшали слезы.-- Викторъ, продолжалъ онъ послѣ паузы,-- оскорбить наивныя свойства твоей юной души. Я знаю военныхъ, моя Жюли, я жилъ въ войскѣ. Рѣдко у этихъ людей сердце беретъ верхъ надъ пріобрѣтенными привычками,-- или благодаря несчастіямъ, среди которыхъ они живутъ, или благодаря случайностямъ ихъ полной приключеніями жизни.
-- Значитъ, ты хочетъ, отецъ, возразила Жюли полусерьезнымъ, полушутливымъ тономъ,-- идти противъ моихъ чувствъ и выдать меня замужъ для себя, а не для меня?
-- Выдать тебя замужъ для себя! воскликнулъ съ удивленіемъ отецъ.-- Дочь моя! для меня, чьего дружески-ворчливаго голоса ты скоро не услышишь. Я видѣлъ, что дѣти приписываютъ всегда личному чувству жертвы, приносимыя имъ родителями. Выходи за Виктора, Жюли! Когда-нибудь ты будешь горько оплакивать его ничтожество, безпорядочность, эгоизмъ, неделикатность, его неловкость въ любви и тысячу другихъ огорченій, которыя ты чрезъ него получишь. Тогда вспомни, что подъ этими деревьями пророческій голосъ твоего отца напрасно обращался къ твоему слуху!