Въ семь часовъ утра оказалось, что всѣ поиски жандармовъ, генерала, его прислуги и сосѣдей тщетны. Собака не вернулась. Измученный усталостью и уже состарѣвшійся отъ горя маркизъ вернулся къ себѣ въ гостиную, которая была для него теперь пуста, хотя въ ней были всѣ трое его дѣтей.
-- Вы были очень холодны къ дочери, сказалъ онъ, смотря на жену.-- И вотъ что намъ отъ нея осталось, прибавилъ онъ, указывая на пяльцы съ начатымъ цвѣткомъ.-- Сейчасъ только она была здѣсь, а теперь она погибла, погибла!
И онъ заплакалъ, закрывъ лицо руками и простоялъ съ минуту молча, не смѣя смотрѣть на эту комнату, представлявшую для него раньше самую сладкую картину семейнаго счастія. Первые лучи разсвѣта боролись съ потухающимъ свѣтомъ лампъ, свѣчи догорали, все какъ бы согласовалось съ отчаяніемъ отца.
-- Нужно будетъ это уничтожить, сказалъ онъ послѣ минутнаго молчанія, указывая на пяльцы.-- Я не буду въ состояніи видѣть ничего, что намъ напоминаетъ ее...
Ужасная рождественская ночь, въ которую маркизъ и жена его имѣли несчастіе потерять свою старшую дочь, не имѣя возможности противиться странной власти ея невольнаго похитителя, была для нихъ какъ бы предостереженіемъ судьбы. Банкротство одного биржевого маклера разорило маркиза. Онъ заложилъ имѣнія жены, чтобы начать спекуляцію, выгоды которой должны были вернуть семьѣ ея прежнее состояніе; но эта затѣя докончила его разореніе. Рѣшившись съ отчаянія испробовать все -- онъ уѣхалъ изъ Франціи. Прошло шесть лѣтъ со времени его отъѣзда. Хотя семья его рѣдко получала отъ него письма, но за нѣсколько дней до признанія Испаніей независимости американскихъ республикъ -- онъ написалъ о своемъ возвращеніи.
Итакъ, въ одно прекрасное утро нѣсколько французскихъ негоціантовъ находились на испанскомъ бригѣ въ нѣсколькихъ миляхъ отъ Бордо. Они торопились вернуться на родину съ богатствами, добытыми ими цѣною долгихъ трудовъ и опасныхъ путешествій то въ Мексику, то въ Колумбію. Одинъ человѣкъ, преждевременно состарѣвшійся отъ усталости или отъ горя, стоялъ, опершись на сѣтку и, казалось, оставался равнодушенъ къ зрѣлищу, развертывавшемуся передъ взорами пассажировъ, столпившихся на палубѣ. Избѣгнувъ морскихъ опасностей и увлекшись чуднымъ днемъ, всѣ вышли на мостикъ, какъ бы для того, чтобы привѣтствовать родную землю. Большинство изъ нихъ непремѣнно хотѣло видѣть вдали маяки, зданія Гасконіи, Кордуанскую башню, перемѣшанныя съ фантастическими нагроможденіями бѣлыхъ облаковъ, поднимавшихся на горизонтѣ.
Не будь серебряной бахромки впереди брига и длинной, быстро стиравшейся борозды за нимъ, путешественники могли бы вообразить, что стоятъ неподвижно среди океана, до того море было спокойно. Небо было восхитительной чистоты. Темносиній сводъ его, блѣднѣя постепенно, сливался въ концѣ концовъ съ цвѣтомъ голубоватыхъ водъ, обозначая точку соединенія линіей, блестѣвшей такъ же ярко, какъ блестятъ звѣзды. Милліоны плоскостей на необъятномъ просторѣ моря горѣли подъ лучами солнца, такъ что обширныя водныя равнины горѣли можетъ быть ярче небесныхъ. Бригъ надулъ всѣ свои паруса; вѣтеръ былъ необыкновенно мягокъ, и эти бѣлые, какъ снѣгъ, паруса, эти желтые развѣвающіеся флаги и весь этотъ лабиринтъ веревокъ необыкновенно отчетливо вырисовывались на сверкающемъ фонѣ воздуха, неба и океана, на которомъ не было другой тѣни, кромѣ тѣни, падавшей отъ надутыхъ парусовъ. Чудный день, свѣжій вѣтеръ, видъ родины, спокойное море, меланхолическій шумъ, хорошенькій одинокій бригъ, скользившій по океану, какъ женщина, летящая на свиданье -- все это представляло картину, полную гармоніи, мѣсто дѣйствія, съ котораго душа человѣческая могла охватить неподвижныя пространства, исходя отъ точки, гдѣ все было движеніемъ. Была удивительная противоположность безмолвія и жизни, шума и тишины и притомъ такъ, что нельзя было сказать, гдѣ были шумъ и жизнь, и гдѣ были бездна и молчаніе; и ни одинъ человѣческій голосъ не прерывалъ этого небеснаго очарованія. Испанскій капитанъ, его матросы французы сидѣли или стояли, погруженные въ религіозный экстазъ, полный воспоминаній. Въ воздухѣ была нѣга. Разцвѣтшія лица говорили о полномъ забвеніи прошлыхъ несчастій, и люди эти качались на этомъ маленькомъ суднѣ, какъ въ золотомъ снѣ. Только старый господинъ, опиравшійся на сѣтку, посматривалъ время-отъ-времени на горизонтъ съ нѣкотораго рода безпокойствомъ. Во всѣхъ чертахъ его лица сквозило недовѣріе къ судьбѣ и онъ, казалось, боялся, что никогда не доберется до родной земли. Человѣкъ этотъ былъ маркизъ. Судьба не осталась глуха къ его отчаяннымъ усиліямъ и крикамъ. Послѣ пятилѣтнихъ испытаній и тяжелыхъ трудовъ онъ увидѣлъ себя обладателемъ значительнаго состоянія. Горя нетерпѣніемъ увидѣть родину и принести счастье семьѣ, онъ послѣдовалъ примѣру нѣсколькихъ французскихъ негоціантовъ изъ Гаванны и сѣлъ вмѣстѣ съ ними на испанскій корабль, шедшій въ Бордо. Тѣмъ не менѣе воображеніе его, уставшее видѣть впереди только дурное, рисовало ему очаровательные образы его прошлаго счастія. Смотря вдаль, на темную линію земли, ему казалось, что онъ видитъ жену и дѣтей. Онъ былъ на своемъ мѣстѣ у камина и чувствовалъ, что его ласкаютъ, обнимаютъ. Онъ представлялъ себѣ Моину красивою, большою, серьезною, какъ молодая дѣвушка. И когда эта фантастическая картина сдѣлалась слишкомъ реальной, слезы навернулись у него на глазахъ и, чтобы скрыть свое волненіе, онъ посмотрѣлъ на горизонтъ, противъ туманной линіи, обозначавшей землю.
-- Это онъ, сказалъ онъ,-- онъ идетъ за нами.
-- Что такое? воскликнулъ испанскій капитанъ.
-- Корабль, тихо отвѣчалъ генералъ.