Радостное урра! раздалось на палубѣ и поднялось къ небу, какъ церковная молитва. Юнги раскачивались на веревкахъ, матросы бросали вверхъ шапки, канониры топали ногами, всѣ волновались, рычали, свистѣли, кричали. Отъ такого дикаго проявленія радости генералъ сдѣлался сумраченъ и безпокоенъ. Приписывая это чувство какой нибудь ужасной тайнѣ, первымъ его крикомъ, когда къ нему вернулся даръ слова, былъ крикъ: "Дочь моя! гдѣ она?" Корсаръ посмотрѣлъ на генерала тѣмъ глубокимъ взглядомъ, который, по необъяснимой причинѣ, переворачивалъ всегда самыя безстрашныя души. И, къ великому удовольствію матросовъ, видѣвшихъ, что ихъ начальникъ имѣетъ власть надъ всѣми существами, генералъ замолчалъ. Капитанъ свелъ его съ лѣстницы, подвелъ къ двери каюты и, быстро открывъ ее, сказалъ: "Вотъ она". Затѣмъ онъ исчезъ. Старый воинъ стоялъ, пораженный представившейся ему картиной. Услышавъ, что дверь быстро отворилась -- Елена встала съ дивана, на которомъ лежала. При видѣ маркиза у ней вырвался крикъ изумленія. Она такъ измѣнилась, что надо было имѣть глаза отца, чтобы признать ее. Тропическое солнце придало смуглый оттѣнокъ бѣлизнѣ ея лица и сдѣлало его поэтичнѣе; оно дышало твердостью, величіемъ и тѣмъ глубокимъ чувствомъ, которое производить впечатлѣніе даже на самыя грубыя души. Ея длинные, густые волосы падали локонами ей на шею, придавая еще больше могущества этому горделивому лицу. Въ позѣ, въ жестахъ Елены проглядывало сознаніе своей власти. Ея розовыя ноздри раздувались слегка чувствомъ побѣдоноснаго удовлетворенія и спокойное счастье сквозило во всей ея развернувшейся красотѣ. Въ ней была въ одно и то же время и какая-то прелесть дѣвственности и особаго рода гордость, свойственная возлюбленнымъ. Раба и повелительница она хотѣла подчиняться, потому что могла повелѣвать. Костюмъ ея былъ полонъ прелести и изящества. Онъ состоялъ весь изъ индѣйской кисеи; но диванъ ея и подушки были обтянуты кашемиромъ, персидскій коверъ покрывалъ полъ обширной каюты, а четверо дѣтей ея играли у ея ногъ, строя замки изъ жемчужныхъ ожерельевъ, драгоцѣнныхъ камней и дорогихъ вещей. Въ фарфоровыхъ севрскихъ вазахъ, разрисованныхъ мадамъ Жакото, благоухали рѣдкіе цвѣты: мексиканскіе жасмины, камеліи, среди которыхъ маленькія ручныя американскія птички порхали, какъ живые рубины, сапфиры и кусочки золота. Въ комнатѣ стояло піанино, а на деревянныхъ стѣнахъ, обтянутыхъ желтымъ атласомъ, тамъ и сямъ висѣли картины; онѣ были небольшаго размѣра, но принадлежали кисти лучшихъ мастеровъ: "Закатъ Солнца" Гудена висѣлъ рядомъ съ "Тербургомъ"; "Рафаэлевская Мадонна" соперничала въ поэтичности съ эскизомъ Жирадета; Жероръ Доу затмѣвалъ Драллинга. На лакированномъ китайскомъ столѣ стояла золотая тарелка, наполненная великолѣпными фруктами. Словомъ, Елена казалась царицей большого царства, въ будуарѣ которой ея коронованный возлюбленный собралъ самые изящные въ мірѣ предметы. Дѣти смотрѣли на дѣда живыми, проницательными глазами; пріученные жить среди сраженій, бурь и волненій -- они походили на маленькихъ римлянъ, заинтересованныхъ войной и кровью, которыхъ Давидъ изобразилъ на своей картинѣ "Брутъ".
-- Какъ это могло случиться! воскликнула Елена, обнимая отца, какъ бы для того, чтобы убѣдиться въ реальности этого видѣнія.
-- Елена!
-- Отецъ!
Они упали другъ другу въ объятія.
-- Вы были на этомъ кораблѣ?
-- Да, отвѣчалъ онъ грустнымъ тономъ, садясь на диванъ и смотря на дѣтей, которыя, столпившись вокругъ него, разсматривали его съ наивнымъ любопытствомъ.-- Я бы погибъ безъ...
-- Безъ моего мужа, прервала она,-- я угадываю.
-- О, воскликнулъ капитанъ, для чего было нужно, чтобы я нашелъ тебя здѣсь, моя Елена, тебя, которую я такъ оплакивалъ! Мнѣ, значитъ, нужно снова оплакивать твою участь.
-- Зачѣмъ? спросила она, улыбаясь.-- Развѣ вы не будете довольны, узнавъ, что я счастливѣйшая изъ женщинъ?