Затѣмъ, началась этнографическая экспертиза.
Выступилъ опять г. Смирновъ. Если въ Елабугѣ обстановка мултанскаго жертвоприношенія представляла передъ нимъ "цѣлую цѣпь противорѣчій, недомолвокъ и недоразумѣній", то теперь, годъ спустя, г. Смирновъ уже не сомнѣвался ни въ чемъ. Черпая доказательства изъ обвинительнаго акта, онъ сталъ доказывать, что всѣ данныя обвиненія съ несомнѣнностью устанавливаютъ, что мултанскіе вотяки дѣйствительно принесли въ жертву нищаго...
-- Вы призваны не въ качествѣ обвинителя, а въ качествѣ эксперта, который долженъ сказать, что ему извѣстно о человѣческихъ жертвоприношеніяхъ,-- останавливаетъ, наконецъ, увлекшагося профессора предсѣдатель суда.
Относительно человѣческихъ жертвоприношеній у г. Смирнова вообще не оказалось никакихъ сомнѣній: такія жертвоприношенія существуютъ у вотяковъ и нынѣ, а не только существовали "въ недалекомъ прошломъ", какъ онъ думалъ прежде... Когда В. Г. Короленко, приведя цитаты изъ сочиненій г. Смирнова, обратился къ нему съ вопросомъ, чѣмъ же можно объяснить противорѣчія настоящихъ объясненій профессора съ его же собственными прежними взглядами -- г. Смирновъ отвѣтилъ: "Прежде я думалъ такъ, но изъ даннаго процесса я убѣдился, что человѣческія жертвоприношенія существуютъ и нынѣ". Такимъ образомъ почтенный профессоръ почерпнулъ свои доказательства изъ того самаго процесса, освѣтить который данными науки онъ былъ призванъ...
Но за то спокойную, объективную и въ высшей степени содержательную рѣчь произнесъ другой экспертъ, о. Верещагинъ. Заявивъ, что въ Мултанскомъ дѣлѣ все противорѣчитъ вотскому обычаю, вотскому ритуалу, вотскимъ вѣрованіямъ, о. Верещагинъ рѣшительно отрицалъ возможность человѣческихъ жертвоприношеній у вотяковъ. При этомъ о. Верещагинъ допускалъ возможность, что трупъ Матюнина былъ изуродованъ, напр., съ какой-нибудь суевѣрной цѣлью (лѣченье, кладоискательство, воровство и конокрадство при помощи человѣческихъ органовъ -- головы, сердца, руки, при помощи свѣчи изъ человѣческаго сала и т. п.).
Судебное слѣдствіе было закончено. Начались рѣчи сторонъ. Товарищемъ прокурора Р. разумѣется, было сдѣлано все, что только возможно, для обвиненія вотяковъ. Театрально повышая и понижая голосъ, онъ рисовалъ картину, какъ Матюнина вели въ шалашъ, подвѣшивали, кололи... Разсчитывая, очевидно, на темноту присяжныхъ засѣдателей, г. Р., самъ врачъ по образованію, сравнивалъ человѣка съ водопроводной трубой: повѣсилъ его за одинъ конецъ -- за ноги, отрѣзалъ нижній конецъ -- голову, и кровь выбѣжитъ, какъ вода изъ трубы...
И вотъ, во время этой рѣчи случился маленькій эпизодъ, который смутилъ оратора и заставилъ его на мигъ прервать свое обвиненіе. Въ открытое окно, изъ котораго сіяло голубое небо и лился потокъ яркихъ весеннихъ лучей, въ залу суда влетѣлъ голубь, плавно сдѣлалъ нѣсколько круговъ надъ судейскимъ столомъ -- и снова вылетѣлъ на сіяющій просторъ... И въ сгустившейся отъ извращеній правды, отъ потока "темныхъ" слуховъ и мрачныхъ сказокъ атмосферѣ человѣконенавистничества этотъ голубь показался какимъ-то символомъ сіяющей, вѣчной, высшей справедливости, которую не заглушить никакой неправдой. И, казалось, чтобы напомнить объ этой справедливости и влетѣлъ сюда свѣтлый голубь...
И блѣдны, и мертвы вышли рѣчи обвинителей. Но бой былъ упоренъ. Прокуроры выступали по два раза. Много было сказано ими такого, чего не позволилъ бы себѣ болѣе чуткій судебный дѣятель.
Рѣчи защитниковъ были ярки и проникновенны. Высокій, съ могучей фигурой, съ гривою густыхъ волосъ, Карабчевскій, "аки левъ рыкающій", накинулся на жалкіе доводы обвинителей, безпощадно разбивая ихъ одинъ за другимъ. Какъ опытный, талантливый ораторъ, онъ говорилъ, разумѣется, прекрасно, съ подъемомъ; но все-таки въ его рѣчи сказывались профессіональный навыкъ и нѣкоторая театральность. Но вотъ выступилъ В. Г. Короленко. Задушевнымъ, проникновеннымъ голосомъ, съ глубокой искренностью и сердечностью заговорилъ онъ -- и сразу же приковалъ вниманіе всѣхъ. Такова была сила этой рѣчи, что всѣ мы, корреспонденты и даже стенографистки, положили свои карандаши, совершенно забывъ о записяхъ, боясь пропустить хотя одно слово. Отъ этихъ проникновенныхъ, захватывающихъ словъ обнажалась и рушилась вся неправда, которою такъ возмутительно окутывались измученные, изстрадавшіеся вотяки. Отъ этихъ словъ вѣяло глубокимъ негодованіемъ противъ обнаруженныхъ истязаній, извращенія правды, нарушеній самой элементарной справедливости, противъ систематическихъ нарушеній правосудія, противъ дикаго, мрачнаго предразсудка.
"...Благословенный, великій Боже, всевышній свѣтъ и бѣлизна, неприкосновеннымъ хлѣбомъ и неприкосновенными яствами мы тебя чтимъ и поминаемъ",-- взволнованнымъ голосомъ читалъ Влад. Галакъ трогательную молитву вотяковъ, молитву не "Курбону", а единому великому Богу.-- "Великій, милый Боже, всевышній свѣтъ, небесную воду дающій и дождемъ землю оплодотворяющій, не сердись на насъ и не гнѣвайся: мы, какъ маленькія дѣти, ничего не знаемъ, ничего не понимаемъ. Да будетъ тебѣ угодно все то по твоей волѣ, великій, свѣтлый Боже". Волненіе Влад. Галакъ все росло. Наконецъ, онъ не могъ справиться съ нимъ,-- заплакалъ и вышелъ изъ залы... Всѣ были захвачены, потрясены...