Павелъ К., русскій, приходитъ пьяный, въ избу, гдѣ пируютъ вотяки и говоритъ: "Не голову ли варите?" Понятно, что вотяки и такъ много уже перенесшіе изъ-за этого дѣла, поколотили его и выгнали вонъ. К. продолжалъ бушевать на улицѣ и кричалъ: "Всѣ вы головорѣзы". Опять улика, хотя самъ К. и не вызывался на судъ для объясненія своихъ криковъ.
Поссорились двѣ бабы, при чемъ одна вышибла стекла у другой. Не зная, чѣмъ сильнѣе уязвить обидчицу, потерпѣвшая кричитъ: "Кузька рѣзалъ, Васька голову держалъ". И это подбирается полиціей и вносится въ обвинительный актъ. Но ни та, ни другая баба въ судъ не вызываются и даже не опрашиваются для объясненія смысла этой фразы.
Идутъ будто бы, двое, русскій и вотякъ, и говорятъ открыто, громко, такъ что ихъ слышалъ нѣкто Кож., шедшій имъ на встрѣчу. Русскій, будто бы, спросилъ: "Хорошо сдѣлали, да концовъ не спрятали. Развѣ законъ не позволяетъ?" Вотякъ, будто бы, отвѣтилъ, что "законъ не позволяетъ".
Что на самомъ дѣлѣ говорили вотякъ и русскій, судъ такъ и не узналъ, такъ какъ они не были ни опрошены, ни вызваны въ судъ. А между тѣмъ разговоръ этотъ былъ истолкованъ обвинительной властью въ томъ смыслѣ, что вотскій законъ не позволяетъ хоронить принесеннаго въ жертву человѣка, почему трупъ его и выбрасывается на дорогу. Переводъ, очевидно, очень вольный, вѣрнѣе -- совершенно произвольный.
Или привозитъ Кузьма С. сѣмя нѣкоему Ст. и, улыбаясь, говоритъ: "а нищаго-то я рѣзалъ". Новая "улика".
Стоитъ у лавки съ возомъ Николай С., а урядникъ отпускаетъ "милую шутку": "Не опять ли нищаго везете?" Вотякъ откликается такой же шуткой: "Будетъ, одного уже увезли". Эта шутка тоже сейчасъ подхватывается, какъ совершенно ясная улика, при чемъ самъ вотякъ даже не допрашивается.
Мы нарочно привели всѣ "улики", какія только могла собрать обвинительная власть почти за цѣлые полтора года, при самомъ неусыпномъ стараніи многочисленной полицейской рати и слѣдственной власти. Слѣдствіе разваливалось. Тогда вступаетъ въ дѣло другой приставъ, Ш.
Онъ производитъ, нарушая законъ, самовольный передопросъ свидѣтелей. Находитъ въ шалашѣ, уже черезъ 15 мѣсяцевъ, одинъ сѣдой волосъ, неизвѣстно при какихъ обстоятельствахъ, такъ какъ объ этомъ не было составлено протокола. Волосъ этотъ видѣлъ, будто бы, одинъ только свидѣтель, М., самый дѣятельный помощникъ полиціи, имѣвшій въ прошломъ очень непріятные для него счеты съ мултанскими вотяками. Но на судѣ этотъ волосъ исчезъ такъ же таинственно, какъ и появился.
Благодаря "энергичнымъ" дѣйствіямъ "талантливаго сыщика", какъ охарактеризовалъ Ш--а товарищъ прокурора, мальчикъ Костя вспоминаетъ, черезъ 15 мѣсяцевъ, точный день и число, когда Матюнина вели въ шалашъ. Михаилъ Т. прямо показываетъ, что Матюнинъ убитъ именно въ шалашѣ Моисея Дмитріева, показываетъ, кто отнесъ голову убитаго. Впослѣдствіи оба эти свидѣтеля отказались отъ своихъ показаній, заявивъ, что они были ими даны, чтобы избавиться отъ невыносимыхъ пытокъ, которымъ ихъ подвергалъ Ш.
Многократно посѣщая тюремный замокъ, приставъ открываетъ тамъ самаго важнаго свидѣтеля -- каторжника Г. Этому каторжнику, будто бы, открылся во всемъ къ тому времени уже умершій въ тюрьмѣ Моисей Дмитріевъ. Съ этимъ каторжникомъ приставъ хорошо былъ знакомъ и раньше, такъ какъ Г. оказалъ ему услугу въ какомъ-то дѣлѣ.