-- Но мне вовсе не холодно!
-- Однако, вы так легко одеты, что не трудно простудиться!
Зерницын подошел к стене, посмотрел на градусник.
-- Эге, всего двенадцать градусов! Это не для таких барышень, как вы!
Он подошел к печке, в которую уже были положены мелко наколотые дрова, скомкал лист бумаги, сунул в устье, чиркнул спичку и зажег.
Огонь ярко вспыхнул, захватил сухие поленья, и в коленчатой трубе, упиравшейся в стену, зашумел нагретый воздух. Когда Зерницын снова сел на стул и стал смотреть в лицо Зиночки, он заметил, что признаки тревожного настроения не только не исчезли, а еще усилились.
"Вот оно что, -- мелькнуло у него в голове, -- барышня-то, кажется, трусит".
Действительно, незаметное сперва для самой себя ощущение тревоги и страха стало расти у Зиночки и захватывать все ее мысли, и то, что казалось ей при появлении здесь таким простым и обыденным, пугало ее теперь.
Мастерская знакомого художника... конечно, со всеми его работами, этюдами, со всеми принадлежностями такого рода мастерских... и вот она, Зиночка, здесь на сеансе. Что же тут необыкновенного, опасного, такого, что невольно заставляет сжиматься и неровным темпом биться сердце? А вот именно то, что эта мастерская совершенно отдельная, надо думать, отделенная от всех других недоступными для звука каменными стенами квартира... И вот уже известно, что сюда, во время занятий художника, никто никогда не входит, никто не имеет права войти, и все, что может только здесь совершиться, останется тайной между находящимися здесь...
"Но ведь Анатолий Леонидович джентльмен, давно знакомый и maman и papa, принятый в дом, как один из лучших друзей? Да, да, все это так, конечно, и, однако, разве не бывало случаев, когда такие порядочные люди, принятые в хороших домах, совершали возмутительные проступки? Ведь это вопрос внезапного поворота настроения, подкрепляемого учением, что "все дозволено". Вопрос одной минуты! А про благороднейшего джентльмена Анатолия Леонидовича, среди знакомых дам и девиц, ходят странные слухи... Упорно говорят, что изумительная красота художника позволяет ему иногда уж очень свободно пользоваться преимуществами мужчины. Рассказывали о двух, трех пикантных случаях, называли даже имена. Может быть, это все сплетни, наверное, даже сплетни, а все-таки явиться одной в одинокую квартиру молодого человека большой риск... И если бы узнала maman..."