Пусто.
"Друг далекий, друг милый! Что же ты молчишь, дорогой! Где ты, что с тобой? Уж не засыпало ли и тебя, как здесь засыпает все? Ждешь ли ты так же, как жду я, тоской ли бьется твое сердце, как бьется мое, или, быть может, оно не бьется уж вовсе?"
-- Не нужно поддаваться, -- громко самому себе сказал Репьев, и странен был ему в пустой комнате звук его голоса.
Он разделся, потушил свечу и лег. И тьма, беспросветная тьма объяла его, и в этой тьме внезапно встало перед ним светлое, мыслящее лицо друга, такого близкого по мыслям и убеждениям, так гармонично слившегося с ним духовно и далекого от него.
Шелест! Шелест платья... А вот и вся ее фигура в длинном, черном платье, с бледным липом, тянется из дальнего угла кабинета. Ближе, ближе!
"Ты пришла?"
Нет, это -- шум крови в ушах, галлюцинация, это выпитое вино бросается в голову, а, может быть, угар, -- последствие излишнего усердия Вавилы. Нужно пойти на воздух...
Он зажег свечу на столике, оделся, потом погасил огонь, в темноте, ощупью пробрался в переднюю, надел полушубок, шапку и тихонько вышел на крыльцо.
IV.
По-прежнему падали мягкие, тяжелые хлопья снега. Без фонаря было лучше, виднее. Привидениями стояли запорошенные снегом деревья. Вся дорога была один сплошной пушистый ковер снега. Толстые пласты его лежали на столбах и верхних досках забора, на колодезном навесе и верхних досках, чуть торчавших из-под снега садовых скамеек.