-- Жандары ѣдутъ! объявила баба.
По булыжной мостовой послышался конскій топотъ. Съ десятокъ жандармовъ и столько-же казаковъ проѣхали шагомъ черезъ толпу по направленію къ церкви. Сдѣлалось еще тѣснѣе.
А разговоры въ народѣ шли своимъ порядкомъ.
-- Она, вѣдь, матушка, во многихъ мѣстахъ являлась! разсказывала лавочницѣ въ ковровомъ платкѣ женщина въ ватерпруфѣ,-- въ Олонецкой губерніи явилась пастуху. Пасъ онъ стадо...
-- А.? Такъ, такъ! заинтересовалась разсказомъ лавочница,-- ска-а-жите на милость!
-- Очень многіе исцѣленіе получаютъ! сообщалъ солдатъ,-- въ прошломъ году, сказывали, на евтемъ самомъ мѣстѣ одна женщина исцѣлилась. Порченая она была, т. е., будемъ такъ говорить, изъ этихъ самыхъ кликушъ. Подвели ее къ иконѣ-то, она и кричитъ: "не хочу, не хочу, не выйду!" И таково, этто, страшно кричала. Священникъ наклонился надъ нею и говоритъ: "успокойся, успокойся, что ты"!.. Ну, онъ и вышелъ...
-- А? Скажите! Какъ-же это вышелъ-то? поинтересовался купецъ.
-- А такъ, значитъ, изо-рту кругленькое что-то, желтенькое выскочило, да какъ по-ка-тится! Ну, и смирилась, ничего!
-- Ска-а-жите на милость! удивился купецъ.
-- Это совершенно вѣрно-съ! шепнулъ мнѣ мѣщанинъ, вотъ что они разсказываютъ... Вѣрите-ли, я самъ былъ, можно сказать, свидѣтелемъ! Съ мѣста не сойти. Думалъ, какъ же это такъ... Вотъ и привелъ меня Богъ сюда; стою, это, смотрю, вотъ какъ теперь-съ. Подводятъ мужчину, порченаго... Ну, извѣстное дѣло: ломаетъ его, корчитъ, изъ нутра кричитъ: "не выйду!" Подвели этого мужчину къ иконѣ, пододвинули его, приложиться, значитъ, заставили. Сейчасъ же стихъ, замолчалъ, а потомъ черезъ минуту, не больше, извините за выраженіе, вотъ такими шариками, не больше грецкаго орѣха (мѣщанинъ показалъ), зеленые такіе и какъ будто дымъ изъ нихъ... Закружились, закружились эти самые шарики-съ и пропали, ровно скрозь землю сгинули! А человѣкъ тотъ поправился совсѣмъ, какъ слѣдуетъ быть!