-- Боюсь, боюсь, боюсь, боюсь! Дико кричалъ чей-то женскій голосъ въ серединѣ самой густой толпы, гдѣ, между жандармскими киверами, возвышалась богатая икона, вся украшенная лентами, полотенцами, крестиками, цвѣтами и пр. Я вытянулъ, на сколько могъ, шею и увидѣлъ, какъ двое здоровыхъ мужчинъ и женщина волокли къ иконѣ упиравшуюся и барахтавшуюся красивую молодую дѣвушку. Густые, бѣлокурые волосы въ безпорядкѣ раскидались по ея вздрагивавшимъ плечамъ, платье было измято и, мѣстами, разорвано. Выраженіе дикаго ужаса свѣтилось въ ея широко раскрытыхъ, голубыхъ глазахъ; закинувъ голову назадъ, дѣвушка металась и рвалась изъ рукъ державшихъ ее. Вдругъ, почти у самой иконы, она оказалась приподнятой на воздухъ; широкая мужская рука схватила ее за затылокъ и наклонила лицомъ къ иконѣ. Все замерло вокругъ. Глаза всѣхъ, съ выраженіемъ тоски и напряженнаго ожиданія, остановились на дѣвушкѣ! Въ тысячной толпѣ стало такъ тихо, что я явственно слышалъ жужжаніе крыльевъ какой-то большой мухи. И страшно и жутко сдѣлалось мнѣ; нервный ознобъ пробѣжалъ по всему тѣлу.
Дѣвушка поцѣловала икону и начала медленно креститься. Какое то необычайное умиленіе разлилось но ея заплаканному, успокоившемуся лицу.
-- Поцѣловала икону... поцѣловала... крестится... смотрите! послышались тихіе возгласы, и толпа, какъ одинъ человѣкъ, облегченно перевела духъ. Лица у всѣхъ были тоже умиленныя; женщины плакали, крестились и шептали молитвы.
Это былъ моментъ сильнѣйшаго напряженія нервовъ толпы въ нѣсколько десятковъ тысячъ человѣкъ. Казалось, еще какая-нибудь черточка, капелька чего нибудь и Богъ знаетъ что могло бы произойти.
-- Чего толкаешься-то! послышался вдругъ впереди меня визгливый, бабій голосъ,-- надѣла пруфъ, да и думаешь, что барыня!
Вотъ это-то восклицаніе и послужило предѣломъ нервному настроенію толпы. Кто то поддакнулъ бабѣ, женщина въ "пруфѣ" яростно накинулась на обидчицу; мѣщанинъ, лицо котораго было необыкновенно блѣдно и напряженно, вдругъ усмѣхнулся.
-- Охъ, ужъ эти бабы! шепнулъ онъ мнѣ, завсегда съ ними канитель! Позволь, позволь, голубчикъ, куда же ты это? Видишь, ходу нѣтъ! сердито обернулся онъ къ напиравшему сзади маленькому гарнизонному солдатику, круглому и красному, какъ хорошій помидоръ.
-- Солдату завсегда есть ходъ! съ апломбомъ заявилъ солдатикъ, оттирая мѣщанина.
-- Ой ли? усомнился тотъ, впалой грудью стараясь отстоять позицію,-- ишь ты, кислая шерсть! шепотомъ, озлобленно произнесъ онъ, уступая.
Но въ эту минуту крестный ходъ, двинулся дальше, и новая волна людей смыла и барыню въ "пруфѣ", и солдата, и мѣщанина, и меня, и всѣхъ, кто стоялъ около меня, внизъ, подъ откосъ къ самымъ палаткамъ.