III.

Вотъ онѣ, "картинки жизни", гдѣ такъ часто смѣшное переплетается съ грустнымъ и тяжелая драма переходитъ въ водевиль!

Я оставилъ соболѣзновавшихъ о кофейникѣ и ушелъ въ самую глухую часть кладбища. Тутъ не бываетъ почти никого, развѣ у какого-нибудь новенькаго креста безъ надписи, но украшеннаго свѣжими вѣнками, увидишь склонившуюся фигуру женщины, да сторожъ въ сапогахъ, выпачканныхъ въ глинѣ, съ лопатой на плечѣ, пройдетъ мимо, раскуривая свою трубочку. И затѣмъ ни души! Какъ тихъ этотъ уголокъ, примыкающій къ сѣрому, покосившемуся забору и окруженный порослью молодыхъ березъ и осинъ, желтые и красные листья которыхъ, какъ лакированные, блестятъ на дождѣ!

Вотъ скамейка, которую мы сдѣлали съ другимъ человѣкомъ, разсчитывая проводить на ней лѣтніе вечера около тебя, бѣдный другъ! Какъ давно это было, но скамейка прочна и на широкой доскѣ не стерлись еще иниціалы твоего имени. А вотъ и дубокъ, эмблема благородства и могущества, который мы посадили тогда. Онъ плохо ростетъ въ суровомъ климатѣ и совсѣмъ не оправдываетъ значенія, приписываемаго ему. Да и какъ онъ можетъ развиваться тамъ, гдѣ позорная, трусливая осина и глупая береза завоевали права гражданства и, въ самодовольномъ нахальствѣ, лѣзутъ все выше и выше, словно пытаясь заслонить солнечный свѣтъ?

IV.

Я ушелъ сегодня на кладбище въ какомъ-то странномъ, тягостномъ настроеніи. Мнѣ вдругъ сдѣлалось душно у моего очага; веселый дѣтскій смѣхъ, хлопоты жены и вся эта мелкая сутолока повседневной, будничной жизни раздражали мои нервы, и я ушелъ, чтобы побыть одному, "собраться съ мыслями", потребовать у себя отчета.