И вдругъ, среди этой томительной, словно чего-то ждущей тишины, я уловилъ шепотъ. Сначала онъ былъ слабъ и неясенъ, но затѣмъ сдѣлался громче. Умиравшій лежалъ съ открытыми глазами и блѣдною рукой что-то ловилъ и снималъ въ воздухѣ, подобно тому, какъ снимаютъ паутину.
Онъ смотрѣлъ прямо на насъ яркими, лихорадочно блиставшими глазами, но не узнавалъ ни того, ни другаго; взглядъ его былъ безуменъ.
-- Одинъ... одинъ!-- шепталъ онъ,-- никто... я одинъ... Свѣтъ падаетъ... падаетъ сверху....
Ночь, тишина, безсвязныя, непонятныя слова умиравшаго, произносившіяся скороговоркой, зловѣщій стукъ маятника,-- все дѣйствовало на насъ такъ, что намъ обоимъ было не по себѣ.
Но шепотъ становился все безсвязнѣе и тише, -- словъ уже нельзя было разобрать. Наконецъ, бредъ прекратился.
Вдругъ блѣдная рука, откинулась изъ-подъ одѣяла. Мы подошли къ постели.
-- Не спите оба?-- тихо спросилъ онъ.
Обыкновенно мы чередовались, но въ эту ночь мы ждали конца. Ему особенно было нехорошо.
-- Не хочется спать,-- отвѣчалъ я.
-- А скоро разсвѣтъ?-- спросилъ онъ, и тотчасъ заговорилъ:-- Мнѣ лучше... я скоро поправлюсь. Я видѣлъ сонъ, мы ѣхали на лодкѣ... солнце свѣтило... потомъ видѣлъ старуху свою въ чепцѣ... она...