X.
Помню, какъ удивило насъ странное спокойствіе того, кто нѣсколько минутъ назадъ такъ страдалъ и метался. Помню, какъ насъ удивила тогда и необычайная тишина, которая наступила тотчасъ же; казалось, даже маятникъ пересталъ стучать.
Я сказалъ что-то товарищу, онъ подошелъ къ тому, взялъ его руку, отступилъ на шагъ, потомъ нагнулся, взялъ обѣ руки умершаго и, медленно заводя, сложилъ ихъ у него на груди. "Пришелъ, братцы, къ вамъ умирать! Не посѣтуйте, гость непріятный, да что дѣлать, вѣдь, не надолго!" -- вспомнились мнѣ слова умершаго, когда однажды, возвратясь въ эту комнату, я увидѣлъ его, послѣ долгихъ лѣтъ невольной разлуки, желтаго, худаго, сидѣвшимъ на стулѣ въ согбенной позѣ.
Подлѣ валялся чемоданчикъ, жалкій, истерзанный, какъ и его бѣдный хозяинъ.
Вотъ онъ и теперь лежитъ подъ кроватью. Что въ немъ? Помнится, разъ мы оба заглянули туда. Съ какимъ неизъяснимымъ выраженіемъ любви вынулъ онъ бережно завернутый въ газетный листъ портретъ старушки въ чепцѣ съ широкими лентами, поцѣловалъ его и крѣпко прижалъ къ груди.
-- Вотъ все, что у меня осталось! Этого отнять не могли!-- съ гордостью сказалъ онъ.
"Все, что осталось!"
А жизнь отнята! И за что?...
Мутный, бѣлесоватый разсвѣтъ заглядывалъ въ маленькое оконце. Маятникъ, попрежнему, монотонно стучалъ. Длинный предметъ бѣлѣлся на кровати...