Вотъ тебѣ въ заключеніе эпиграмма, которую должно напечатать безъ имени:
Кто непремѣнный мой ругатель? Необходимый мои предатель? Завистникъ непремѣнный мой? Тутъ думать нечего -- родной. Намъ чаще друга врагъ полезенъ, Подлунный міръ устроенъ такъ. О какъ же дорогъ, какъ любезенъ Самой природой данный врагъ!
27.
(Февраль 1832).
Понимаю, братъ Кирѣевскій, что хлопотливая жизнь журналиста и особенно разногласпые толки и пересуды волнуютъ тебя непріятнымъ образомъ. Я предчувствовалъ твое положеніе, и жаль мнѣ, что я не съ тобою, потому что у насъ есть сходство въ образѣ воззрѣнія, и мы другъ друга же въ немъ утверждали. Мнѣніе Жуковскаго, Пушкина и Вяземскаго мнѣ кажется несправедливымъ. Приноровляясь къ публикѣ, мы ее не подвинемъ. Писатели учатъ публику, и ежели она находитъ что-нибудь въ нихъ непонятное, это вселяетъ въ нее еще болѣе уваженія къ свѣдѣніямъ, которыхъ она не имѣетъ, заставляетъ ее отыскивать ихъ, стыдяся своего невѣжества. Надѣюсь, что Полевой менѣе ясенъ, нежели ты, однакожъ журналъ его расходится и, нѣтъ сомнѣнія, приноситъ большую пользу, ибо ежели не даетъ мыслей, то будитъ оныя, а ты и даешь ихъ, и будишь. Бранить публику въ правѣ всякій, и публика за это никогда не сердится, ибо никто изъ ея членовъ не принимаетъ на свои счетъ сказаннаго о собирательномъ тѣлѣ. Вяземскій сказалъ острое слово -- и только. Ежели ты имѣешь мало подписчиковъ, тому причиною: 1-е -- слишкомъ скромное объявленіе, 2-е -- неизвѣстность твоя въ литературѣ, 3-е -- исключеніе модъ. Но имѣй терпѣніе издавать еще на будущій годъ, я ручаюсь въ успѣхѣ. По прочтеніи 1-го No Европейца здѣсь въ Казани мы на него подписались. Вообще журналъ очень поправился. Нашли его и умнымъ, и ученымъ, и разнообразнымъ. Повѣрь мнѣ, русскіе имѣютъ особенную способность и особенную нужду мыслить. Давай имъ пищу: они тебѣ скажутъ спасибо. Не упускай однакожь изъ виду пестроты и повѣстей, безъ чего журналъ не будетъ журналомъ, а книгою. Статья твоя о 19-мъ вѣкѣ непонятна для публики только тамъ, гдѣ дѣло идетъ о философіи, и въ самомъ дѣлѣ итоги твои вразумительны только тѣмъ, которые посвящены въ таинства новѣйшей метафизики, за то выводы литературные, приложеніе этой философіи къ дѣйствительности, отмѣнно ясны и знакомымъ чувствомъ съ этой философіей, еще не совершенно понятной для ума. Не знаю, поймешь ли ты меня; но таковъ ходъ ума человѣческаго, что мы прежде вѣримъ, нежели изслѣдуемъ, или, лучше сказать, изслѣдуемъ для того только, чтобы доказать себѣ, что мы правы въ нашей вѣрѣ. Вотъ почему я нахожу полезнымъ поступать какъ ты, то-есть, знакомить своихъ читателей съ результатами пауки, дабы, заставивъ полюбить оную, принудить заняться ею. Постараюсь что-нибудь прислать тебѣ для No 3. Ты правъ, что Казань была для меня мало вдохновительной. Надѣюсь однакожъ, что нѣсколько впечатлѣній и наблюденій, пріобрѣтенныхъ мною, не пропадутъ. Прощай. Не предавайся унынію. Литературный трудъ самъ себѣ награда; у насъ, слава Богу, степень уваженія, которую мы пріобрѣтаемъ, какъ писатели, не соразмѣряется торговымъ успѣхомъ. Это я знаю достовѣрно и по опыту. Булгаринъ, не смотря на успѣхи свои въ этомъ родѣ, презрѣнъ даже въ провинціяхъ. Я до сихъ поръ еще не встрѣчался съ людьми, для которыхъ онъ пишетъ.-- Е. Боратынскій.
28.
(22-го февраля 1832).
Начинаю письмо мое пенями на тебя, а у меня ихъ набралось нарочитое количество. Вопервыхъ, ты мнѣ не пишешь, много ли я тебѣ долженъ за Гизота и за другія мелочи. Нѣтъ съ тобою нечего чиниться, особенно въ этомъ. Вовторыхъ, позволь мнѣ побранить тебя за то, что ты не говоришь мнѣ своего мнѣнія о моей драмѣ. Вѣроятно, она тебѣ не нравится; но неужели ты такъ мало меня знаешь, что боишься обидѣть мое авторское самолюбіе, сказавъ мнѣ откровенно, что я написалъ вздоръ? Я больше буду радъ твоимъ похваламъ, когда увижу, что ты меня не балуешь. Я получилъ вторую книжку Европейца. Разборъ "Наложницы" для меня -- истинная услуга. Жаль, что у насъ мало пишутъ особенно хорошаго, а то бы ты себѣ сдѣлалъ имя своими эстетическими критиками. Ты меня понялъ совершенно, вошелъ въ душу поэта, схватилъ поэзію, которая мнѣ мечтается, когда я пишу. Твоя фраза: переноситъ насъ въ атмосферу музыкальную и мечтательно просторную заставила меня встрепенуться отъ радости, ибо это-то самое достоинство я подозрѣвалъ въ себѣ въ минуты авторскаго самолюбія, но выражалъ его хуже. Не могу не вѣрить твоей искренности: нѣтъ поэзіи безъ убѣжденія, а твоя фраза принадлежитъ поэту. Ни мало не сержусь за то, что ты порицаешь родъ, мною избранный. Я самъ о немъ тоже думаю, и хочу его оставить. 2-я книжка Европейца вообще не уступаетъ первой. Мы переѣзжаемъ изъ города въ деревню. Надѣюсь, что буду писать, по крайней мѣрѣ у меня твердое намѣреніе не баловать моей лѣни. Если будутъ упрямиться стихи, примусь за прозу. Прощай, обнимаю тебя.-- Е. Боратынскій.
Я получилъ какао.
29.