(Февраль 1832).
Поздравляю тебя съ масляницею. Это значитъ, что мнѣ писать тебѣ недосугъ. Вотъ тебѣ другая пьеса Перцова, которая лучше первой. Еще проба: напечатай въ Европейц ѣ мое: "бывало, отрокъ, etc." Я не знаю, отчего Пушкинъ отказалъ ей мѣсто въ С ѣ верныхъ Цв ѣ тахъ. Прощай, обнимаю тебя. На той недѣлѣ буду болѣе твоимъ, нежели на этой.-- Е. Боратынскій.
30.
(1832).
Наконецъ я дождался вѣсти о тебѣ, милый Кирѣевскій, но вѣсти неутѣшительной. Въ письмѣ твоемъ много печальныхъ извѣстій. Благодарю тебя за увѣренность въ моей дружбѣ. Твои откровенные намеки ее доказываютъ. Чувствую, дѣлю твое положеніе, хотя не совершенно его знаю. Темная судьба твоя лежитъ на моемъ сердцѣ. Ежели въ нѣкоторыхъ случаяхъ безполезны совѣты и даже утѣшеніе дружбы, всегда отрадно ея участіе. Не хочу насиловать твоей довѣренности; знаю, что она у тебя въ сердцѣ, хотя не изливается въ словахъ, понимаю эту застѣнчивость чувства, не прошу тебя входить въ подробности, но прошу хотя общими словами увѣдомлять меня, каково тебѣ и что съ тобою. Такимъ образомъ ты удовлетворишь и любопытству дружбы, и той стыдливой тайнѣ, которую требуетъ другое чувство. Что бы съ тобою ни было, ты по крайней мѣрѣ знаешь, что никто болѣе меня не порадуется твоей радости и не огорчится твоимъ горемъ. Въ этой вѣрѣ настоящее утѣшеніе дружбы. О тебѣ я думаю съ тою же вѣрою, и она пополняетъ мое домашнее счастіе. Прощай, милый Кирѣевскій, обнимаю тебя отъ всей души. Что съ бѣднымъ Языковымъ, больнымъ и пораженнымъ смертію матери? Увѣдомь меня о немъ. Сколько вамъ горя въ одно время! Не могу опомниться отъ траурнаго твоего письма и вообразить безъ грусти вашъ домъ, недавно шумѣвшій веселостію, теперь исполненный такого глубокаго унынія. Не лѣнись ко мнѣ писать, потому что мнѣ нужны твои письма. Когда просвѣтлѣетъ у тебя на душѣ, и я буду это знать, можешь откладывать отъ почты до почты, но теперь это будетъ тебѣ непростительно.-- Твои Боратынскій.
31.
(14-го марта 1832).
Я приписывалъ молчаніе твое недосугу и не воображалъ ничего непріятнаго; можешь себѣ представить, какъ меня поразило письмо твое, въ которомъ ты меня извѣщаешь о столькихъ домашнихъ печаляхъ, и наконецъ о запрещеніи твоего журнала! Болѣзнь твоей маменьки (да и она не первая съ тѣхъ поръ, какъ мы разстались) крайне насъ огорчила, не смотря на то, что, по письму твоему, ей лучше. Отъ запрещенія твоего журнала не могу опомниться. Нѣтъ сомнѣнія, что тутъ дѣйствовалъ тайный, подлый и несправедливый донощикъ, но что въ этомъ утѣшительнаго? Гдѣ найти на него судъ? Что послѣ этого можно предпринять въ литературѣ? Я вмѣстѣ съ тобой лишился сильнаго побужденія къ трудамъ словеснымъ. Запрещеніе твоего журнала просто наводитъ на меня хандру, и судя по письму твоему, и на тебя навело меланхолію. Что дѣлать! Будемъ мыслить въ молчаніи и оставимъ литературное поприще Полевымъ и Булгаринымъ. Поблагодаримъ Провидѣніе за то, что оно насъ подружило, и что каждый изъ насъ нашелъ въ другомъ человѣка, его понимающаго, что есть еще нѣсколько людей намъ по уму и по сердцу. Заключимся въ своемъ кругу, какъ первые братія христіане, обладатели свѣта, гонимаго въ свое время, а нынѣ торжествующаго. Будемъ писать, не печатая. Можетъ быть, придетъ благопоспѣшное время. Прощай, мой милый, обнимаю тебя. Пиши ко мнѣ. Письма твои мнѣ нужны. Ты найдешь убѣжденіе это сильнымъ.-- Е. Боратынскій.
Жена моя усердно тебя проситъ извѣщать насъ о выздоровленіи твоей маменьки.
32.