(30-го мая 1832).
Тесть мой поѣхалъ въ Москву. Я долженъ былъ выѣхать въ одно время въ Тамбовъ къ моей матери, гдѣ я намѣренъ былъ провести лѣто, но нездоровье моей жены меня удержало. Пиши мнѣ по прежнему въ Казань. Не могу вообразить, что такое трагедія Хомякова. Дмитрій Самозванецъ -- лицо отмѣнно историческое; воображеніе наше по неволѣ даетъ ему физіономію сообразную съ сказаніями лѣтописцевъ. Идеализировать его -- верхъ искусства. Байроновъ Сарданапалъ -- лицо туманное, которому поэтъ могъ дать такое выраженіе, какое ему было угодно. Некому сказать: не похолгъ. Но Дмитрія мы всѣ какъ будто видѣли, и судимъ поэта, какъ портретнаго живописца. Родъ, избранный Хомяковымъ, отмѣнно увлекателенъ: онъ представляетъ широкую раму для поэзіи. Но мнѣ кажется, что Ермаку онъ приходится лучше, нежели Дмитрію. Скоро ли онъ напечатаетъ свою трагедію? Мнѣ не терпится ее прочесть, тѣмъ болѣе, что ея изданіе противорѣчитъ всѣмъ моимъ понятіямъ, и я надѣюсь въ ней почерпнуть совершенно новыя поэтическія впечатлѣнія. Это время я писалъ все мелкія пьесы. Теперь у меня ихъ пять, въ томъ числѣ одна, на смерть Гёте, которою я болѣе доволенъ, чѣмъ другими. Не посылаю тебѣ этого всего, чтобъ было мнѣ что прочесть, когда увидимся. Извини мнѣ это Хвостовское чувство. Прощай. Наши проведутъ дня три въ Москвѣ. Повидайся съ ними: они разскажутъ тебѣ о похожденіяхъ нашихъ въ Казани.
37.
(13-го іюня 1832).
Я все еще въ моей Казанской деревнѣ и не знаю, когда выѣду. Пишу къ тебѣ, чтобъ не пропустить почты, по нашему условію. Когда рѣшусь ѣхать, я тебя увѣдомлю, а покуда пиши на старый адресъ. Прощай, обнимаю тебя.-- Е. Боратынскій.
38.
(20-го іюня 1832).
Пишу тебѣ въ послѣдній разъ изъ Казани. 19-го числа я выѣзжаю въ Тамбовъ. Адресуй мнѣ теперь свои письма: Тамбовской губерніи, въ городъ Кирсановъ. Что ты мнѣ говоришь о Hugo и Barbier заставляетъ меня, ежели можно, еще нетерпѣливѣе желать моего возвращенія въ Москву. Для созданія новой поэзіи именно недоставало новыхъ сердечныхъ убѣжденій, просвѣщеннаго фанатизма: это, какъ я вижу, явилось въ Barbier. Но врядъ ли онъ найдетъ въ насъ отзывъ. Поэзія вѣры не для насъ. Мы такъ далеко отъ сферы новой дѣятельности, что весьма неполно ее разумѣемъ и еще менѣе чувствуемъ. На европейскихъ энтузіастовъ мы смотримъ почти такъ, какъ трезвые на пьяныхъ, и ежели порывы ихъ иногда понятны нашему уму, они почти не увлекаютъ сердца. Что для нихъ дѣйствительность, то для насъ отвлеченность. Поэзія индивидуальная одна для насъ естественна. Эгоизмъ -- наше законное божество, ибо мы свергнули старые кумиры и еще не увѣровали въ новые. Человѣку, не находящему ничего внѣ себя для обожанія, должно углубиться въ себѣ. Вотъ покамѣстъ наше назначеніе. Можетъ быть, мы и вздумаемъ подражать (Barbier) но въ этихъ систематическихъ попыткахъ не будетъ ничего живого, и сила вещей поворотитъ насъ на дорогу болѣе намъ естественную. Прощай, поклонись отъ меня твоимъ. Когда-то я попрошу тебя нанять себѣ домъ въ Москвѣ! Когда-то мы съ тобою просидимъ съ 8 часовъ вечера до трехъ или четырехъ утра за философическими мечтами, не видя, какъ летитъ время! Однажды въ Москвѣ, надѣюсь долго съ тобой не разлучаться и дать своей жизни давно мною желанную осѣдлость.
39.
(1832).