Ты мнѣ развилъ мысль свою о баснѣ съ разительною ясностію. Мнѣ бы хотѣлось, чтобъ ты написалъ статью объ этомъ. Мысль твоя нова и по моему убѣжденію справедлива: она того стоитъ. Я берегу твои письма, и когда мы увидимся въ Москвѣ, я тебѣ отыщу тѣ два, въ которыхъ ты говоришь о баснѣ. Ты перенесешь сказанное въ нихъ въ твою статью, ибо мудрено выразиться лучше. Ты необыкновенный критикъ, и запрещеніе Европейца для тебя большая потеря. Неужели ты съ тѣхъ поръ ничего не пишешь? Что твой романъ? Виландъ, кажется, говорилъ, что ежелибъ онъ жилъ на необитаемомъ островѣ, онъ съ такимъ же тщаніемъ отдѣлывалъ бы свои стихи, какъ въ кругу любителей литературы. Надобно намъ доказать, что, Виландъ говорилъ отъ сердца. Россія для насъ необитаема, и нашъ безкорыстный трудъ докажетъ высокую моральность мышленія. Я прочиталъ здѣсь "Царя Салтана". Это -- совершенно русская сказка, и въ этомъ, мнѣ кажется, ея недостатокъ. Что за поэзія -- слово въ слово привести въ риѳмы Еруслана Лазаревича или Жаръ-птицу? И что это прибавляетъ къ литературному нашему богатству? Оставимъ матеріалы народной поэзіи въ ихъ первобытномъ видѣ, или соберемъ ихъ въ одно полное цѣлое, которое на столько бы ихъ превосходило, сколько хорошая исторія превосходитъ современныя записки. Матеріалы поэтическіе иначе нельзя собрать въ одно цѣлое, какъ черезъ поэтическій вымыселъ, соотвѣтственный ихъ духу и по возможности всѣ ихъ обнимающій. Этого далеко нѣтъ у Пушкина. Его сказка равна достоинствомъ одной изъ нашихъ старыхъ сказокъ -- и только. Можно даже сказать, что между ними она не лучшая. Какъ далеко отъ этого подражанія русскимъ сказкамъ до подражанія русскимъ пѣснямъ Дельвига! Однимъ словомъ, меня сказка Пушкина вовсе не удовлетворила. Прощай, поздравь отъ меня Свербѣева и жену его. Пиши мнѣ по старому въ Казань. Я не знаю, долго ли здѣсь пробуду. Въ іюлѣ постараюсь быть въ Москвѣ, чтобы увидѣть Жуковскаго и скорѣе тебя обнять, но можно ли будетъ, еще не знаю.
40.
(4-го августа 1833).
Что ты дѣлаешь и почему ко мнѣ не пишешь? Неужели въ самомъ дѣлѣ потому, что не могъ затвердить моего адреса? Признайся, что съ твоей стороны есть небольшое упрямство, которое ты не оправдаешь никакой діалектикой. Чтобъ у тебя не было отговорки, вотъ мой адресъ: Тамбовской губерніи, въ Кирсановъ. Онъ весьма несложенъ. Я до сихъ поръ не писалъ тебѣ просто отъ неимовѣрныхъ жаровъ нынѣшняго лѣта, отнимавшихъ у меня всякую дѣятельность, умственную и физическую. Я откладывалъ отъ почты до почты, и такимъ образомъ прошло довольно времени. Я ѣхалъ въ деревню, предполагая найти въ ней досугъ и безпечность, но ошибся. Я принужденъ принимать участіе въ хлопотахъ хозяйственныхъ: деревня стала вотчиной, а разница между ними необъятна. Всего хуже то, что хозяйственная дѣятельность сама по себѣ увлекательна: по неволѣ весь въ нее вдаешься. Съ тѣхъ поръ, какъ я здѣсь, я еще ни разу не думалъ о литературѣ. Оставляю всѣ поэтическіе планы къ осени, послѣ уборки хлѣба. Ты что дѣлаешь? Ты хотѣлъ усердно работать перомъ, и у тебя нѣтъ моихъ отговорокъ. Надѣюсь, что ты не даромъ заручилъ свое слово мнѣ и Хомякову. Недавно тебя видѣли у Берже. Это съ твоей стороны очень мило. Похожъ ли твой портретъ и скоро ли ты мнѣ пришлешь его? Прощай, мое почтеніе всѣмъ твоимъ. Ежели увидишь Ширяева, сдѣлай одолженіе, скажи ему, что я весьма неисправно получаю корректуру. Листъ долженъ оборотиться въ три недѣли, а онъ оборачивается въ пять. Ежели все такъ пойдетъ, то я не напечатаюсь и къ будущему году.-- Е. Боратынскій.
41.
(15-го октября 1833).
Сердечно благодарю тебя за твой подарокъ. Я получилъ твой портретъ. Онъ похожъ и даже очень; но, какъ всѣ портреты и всѣ переводы -- неудовлетворителенъ. Странно, что живописцы, занимающіеся исключительно портретомъ, не умѣютъ ловить на лету, во время разговора, настоящей физіономіи оригинала и списываютъ только паціента. Я помню бездушную систему Берже, объясненную мнѣ имъ самимъ. По его мнѣнію, портретный живописецъ не долженъ давать волю своему воображенію, не долженъ толковать своевольно списываемое лицо, по аккуратно слѣдовать всѣмъ матеріальнымъ линіямъ и довѣрить сходство этой точности. Онъ и здѣсь былъ вѣренъ своей системѣ, отчего твой портретъ можетъ привести въ восхищеніе всѣхъ людей, которые тебя знаютъ не такъ особенно, какъ я, а меня оставляетъ весьма довольнымъ присылкой, но недовольнымъ живописцемъ. О себѣ мнѣ тебѣ почти сказать нечего. Я весь погрязъ въ хозяйственныхъ расчетахъ. Немудрено: у насъ совершенный голодъ. Для продовольствія крестьянъ нужно намъ купить 2000 четвертей ржи. Это. по нынѣшнимъ цѣнамъ, составляетъ 40.000. Такія обстоятельства могутъ заставить задуматься. На мнѣ же, какъ на старшемъ въ семействѣ, лежатъ всѣ распорядительныя мѣры. Прощай, усердно кланяюсь всѣмъ твоимъ.-- Е. Боратынскій.
42.
(28-го ноября 1833).
На дняхъ получилъ я отъ Смирдина программу его журнала съ пригласительнымъ письмомъ къ участію. Не знаю, удастся ли ему эта спекуляція. Французскіе писатели не нашимъ чета; но ничего нѣтъ бѣднѣе и блѣднѣе Ладвокатова "Cent et un". Все-таки надо помочь ему. Его смѣлость и дѣятельность достойны всякаго одобренія. Приготовляешь ли ты что-нибудь для него? Знаешь ли ты, что у тебя есть готовая и прекрасная статья для журнала? Это -- теорія туалета, которую можно напечатать отрывкомъ. Я о ней вспомнилъ недавно, читая недавно теорію походки Бальзака. Сравнивая обѣ статьи, я нашелъ, что вы имѣете большое сходство въ оборотѣ ума и даже въ слогѣ, съ тою разницею, что передъ тобою еще широкое поприще, и что ты можешь избѣгнуть его недостатковъ. У тебя теперь, что было у него въ началѣ: совѣстливая изысканность выраженій. Онъ замѣтилъ ихъ эффектность, сталъ менѣе совѣстливъ и еще болѣе изысканъ. Ты останешься совѣстливъ и будешь избѣгать принужденности. У тебя какъ у него потребность генерализировать понятія, желаніе указать сочувствіе и соотвѣтственность каждаго предмета и каждаго факта съ цѣлою системою міра; но онъ, мнѣ кажется, грѣшитъ излишнимъ хвастовствомъ ученостію, театральнымъ заимствованіемъ цѣховыхъ выраженій каждой науки. Успѣхъ его нѣсколько избаловалъ. Я не люблю также его слишкомъ общаго, слишкомъ легкомысленнаго сенти(мента)лизма. Постоянное притязаніе на глубокомысліе не совсѣмъ скрываетъ его французскую вѣтренность. Какъ признаться мыслителю, что онъ не достигъ ни одного убѣжденія, и еще болѣе, не смѣшно ли хвалиться этимъ! Ты можешь быть Бальзакомъ съ двумя или тремя мнѣніями, которыя дадутъ тебѣ точку опоры, которая ему недостаетъ, съ языкомъ болѣе прямымъ и быстрымъ, и столько же отчетливымъ. Прощай, кланяюсь твоимъ.-- Е. Боратынскій.