Отказавшись от национально-государственной точки зрения, он в истории русского народа готов наблюдать действие тех же исторических сил и элементов общежития, как и в других европейских обществах.

Из общей задачи исторического изучения вытекали для него и научная тема изучения местной истории, и тот метод, который сам Ключевский называет историко-социологическим. История в глазах Ключевского имеет дело не с человеком-индивидуумом, а с людьми, массами.

Настоящий объект изучения -- социальная эволюция, а эта последняя18 эволюция познается только при изучении социально-экономического порядка или материальной культуры.

Все это давно и хорошо известно; но 30-40 лет назад19 эти задачи и методы не только в русской, но и в западноевропейской историографии только выдвигались, а вместе с ним выдвигались на первый план20 географические и экономические условия, материальные интересы, классовые противоречия21.

Помню, как в октябре 1885 года на страницах "Русской мысли" мы прочли формулу Ключевского: "Крепостное право в России было создано не государством, а только с участием государства, последнему принадлежит не основание права, а его границы". Интерес землевладельца, решили мы тогда22, проходит красной нитью сквозь историю России из глубины веков до наших дней, благодаря дворянству, а не царскому самовластию, думали мы23, возникло и окрепло крепостное право.

Весной 1883 года я впервые пришел к Василию Осиповичу на дом. Я тщательно готовился к этой первой беседе с учителем, и мне думалось, что я постою за себя, когда зайдет речь о моей начитанности. Еще в гимназии я увлекался сочинениями24 Карамзина, Костомарова, Забелина, Пыпина...25

К великому моему смущению Василий Осипович обратил мало внимания на мое знакомство с этими историками; ему хотелось знать, каковы мои сведения по вопросам юридическим и экономическим и тут же рекомендовал Кавелина, Андреевского26, Дмитриева, Чичерина. Вы представляете себе, как трудно еще было примирить отвлеченные логические схемы юридической школы с живым конкретным содержанием и "Курса", и "Думы"27.

Ключевский был именно лектор, чтец, он читал, а не говорил, но это чтение было исполнением, надо было не только слышать, но и видеть Ключевского -- его живые проницательные глаза, которые то разгорались, то потухали; вспыхивая, как зарницы, они освещали умное, нервное, выразительное лицо, которое стоило раз увидеть, чтобы никогда не забыть; это был лектор = виртуоз, который быстро покорял аудиторию и не минутами, а часами держал ее в напряжении; с изумительным искусством, легко и свободно Ключевский вкладывал в слушателя свои мысли и чувства. Мы покидали его аудиторию всегда обогащенные, насыщенные новыми знаниями и всегда одушевленные желанием знать больше, двигаться дальше.

Одним из главных средств, которыми пользовался Ключевский для влияния на слушателей, для господства над аудиторией, был язык. Ключевский не рассказывал, а объяснял, беседуя со слушателем, которому казалось, будто он сам ведет диалог с Василием Осиповичем, сам ставит вопрос или дает ответы; оригинальные обороты речи соответствовали неожиданным оборотам мысли. Это не были первые, нечаянно сорвавшиеся с языка слова, это был искусственный, иногда даже вычурный язык, но в нем было столько силы, красоты, юмора, сарказма, пафоса, меткости, точности, живости, что слушатель без труда схватывал и твердо запоминал целые выражения. "Легкое дело -- тяжело писать и говорить,-- заключает Ключевский в статье о Соловьеве,-- но легко писать и говорить -- тяжелое дело, у кого не делается это само собой, как бы физиологически". "Слово, что походка: иной ступает всей ступней, а шаги его едва слышны; другой крадется на цыпочках, а под ним пол дрожит". "Гармония мысли и слова,-- пишет он далее,-- это очень важный и даже нередко роковой вопрос для нашего брата, преподавателя. Мы иногда портим свое дело нежеланием подумать, как надо сказать в данном случае, корень многих тяжелых неудач наших -- в неуменье высказать свою мысль, одеть ее, как следует. Иногда бедненькую и худенькую мысль мы облачаем в такую пышную форму, что она путается и теряется в ненужных складках собственной оболочки и до нее трудно добраться, а иногда здоровую, свежую мысль выразим так, что она вянет и блекнет в нашем выражении, как цветок, попавший под тяжелую жесткую подкову. Во всем, где слово служит посредником между людьми, а в преподавании особенно, неудобно как переговорить, так и не договорить".

Гармония слова и мысли совпадала у Ключевского с художественным творчеством, с удивительным даром воскрешать прошлое. Проникая в строй жизни и мысли, Ключевский оживлял изложение образцами, которые он сам создавал вместе с историей. Он был как бы творцом царя Алексея28 или протопопа Аввакума29, наряду с историей. Это его собственные создания те лица, которые выдвигаются им на историческую сцену и участвуют в исторической драме, им же написанной. Ключевский словно когда-то видел и переживал, о чем говорил. Вот письмо одной из его слушательниц30: "Сейчас возвратилась с лекции Ключевского. Какой это талантливый человек! Он читает теперь о древнем Новгороде и прямо производит впечатление, будто это путешественник, который очень недавно побывал в XIII--XIV веке, приехал и под свежим впечатлением рассказывает все, что там делалось у него на глазах и как там живут люди, и чем интересуются, и чего добиваются, и какие они там".