Важность этой рукописи для русской Церковной Исторіи опредѣляется тѣмъ, что она представляетъ съ себѣ сокращеніе извѣстныхъ бесѣдъ Златоуста на Евангеліе Матѳея: это есть ничто иное, какъ славянская передѣлка этихъ бесѣдъ, предназначенная, очевидно, для первоначальныхъ христіанъ славянскаго племени'.
Отсюда слѣдуетъ, что мы многаго не знаемъ въ исторіи нашей церкви, не потому, что предки оставили намъ мало писменныхъ памятниковъ, но потому, что многіе изъ нихъ до сихъ поръ остаются для насъ неизвѣстными. Все, что мы знаемъ, дошло до насъ случайно и нѣтъ сомнѣнія, что много послѣдуетъ еще новыхъ случайныхъ открытій въ этой области.
Здѣсь мы не можемъ не замѣтить, что вы довольно странно опредѣляете отношеніе до-монгольскихъ книжниковъ къ тогдашней писменности. Вы напр. предполагаете, что тогда книжные люди предпочитали лучше не читать библейско-истолковательныхъ и догматическихъ книгъ и объясняете это слѣдующимъ оригинальнымъ способомъ. "Такъ какъ для уразумѣнія такихъ книгъ требуется толкованіе, а толкованіе можетъ быть правильнымъ и неправильнымъ, и такъ какъ предки наши при своей совершенно ни какой (?) образованности не могли имѣть увѣренности въ своей способности толковать право, то отъ чтенія этихъ книгъ ихъ долженъ былъ выдерживать страхъ, опасеніе сдѣлаться людьми не намѣренно не правомыслящими". (Стр. 609). Мнѣніе, на нашъ взглядъ совершенно не вѣрное ни въ смыслѣ психологическомъ, ни въ смыслѣ этнографическомъ. Возможно ли, чтобы какой-нибудь книжникъ, носящій въ себѣ истинный интересъ къ чтенію книгъ, останавливался въ своей любознательности подобными силлогизмами? Возможно ли, чтобы не умѣя отличить правое отъ неправаго и ища лишь духовной пищи и нравственнаго идеала, онъ опасался неправыхъ толкованій и по чувству подобнаго страха сталъ уклоняться отъ божественной книги? Не вѣрно, говоримъ, это и въ смыслѣ этнографическомъ: не даромъ же и нынѣ богословскія и библейско-толковательныя творенія всего дороже стоятъ на московскомъ антикварномъ рынкѣ; народъ ихъ любитъ, читаетъ и толкуетъ, ни мало не стѣсняясь своими толкованіями; вышеупомянутая нами драгоцѣнная рукопись евангелистъ Матѳей, толковавъ Златоустомъ, сохранена для насъ именно народными книжниками. Мы смѣло утверждаемъ, что простолюдинъ книжникъ пред о почтетъ самое мудреное святоотеческое твореніе самой доступной для него свѣтской книгѣ и предпочтетъ именно потому, что толкованій онъ не боится и толкуетъ преспокойно, ища нравственнаго идеала, сообразно своему разумѣнію. Нельзя также здѣсь не замѣтить, что древне-славянскій языкъ гораздо понятнѣе для народа, чѣмъ намъ это кажется: по крайней мѣрѣ въ сѣверномъ народномъ языкѣ -- бытуетъ множество церковно-славянскихъ словъ, которыхъ нигдѣ уже нельзя встрѣтить, какъ только въ древней церковной книгѣ.
За тѣмъ вы между прочимъ выражаете слѣдующее: "книги были чрезвычайно дороги и ихъ могли пріобрѣтать только люди очень богатые; слѣдовательно и книжная начитанность по таковой силѣ вещей должна была ограничиваться только этимъ небольшимъ кругомъ людей богатыхъ. "(Стр. 611). Во 1-хъ, вы забываете, что книги тогда распространялись не столько посредствомъ покупки, сколько посредствомъ списыванія, а это послѣднее было дѣломъ спасенія души; какъ ни труденъ былъ этотъ путь добыванія книги, но кто этого желалъ, тотъ долженъ былъ находить въ этомъ высокое нравственное наслажденіе. Во 2-хъ, пріобрѣтеніе книгъ обусловливается вовсе не богатствомъ, а внутреннею въ нихъ потребностію. Еслибы вы были ближе знакомы съ Московскимъ антикварнымъ рынкомъ, то вы убѣдились бы, что книги и весьма дорогія покупаютъ не столько люди богатые, сколько люди бѣдные. Вы тогда съ удивленіемъ узнали бы, что иной крестьянинъ сберегаетъ деньги нѣсколько лѣтъ и лишь только для того, чтобы притти въ Москву, и купить любую себѣ книгу, хотя бы она была и очень дорога. Намъ лично одинъ изъ. самыхъ бѣднѣйшихъ крестьянъ (Новгор. губ.) предлагалъ 10 рублей, чтобы купить ему въ Москвѣ книгу "Звѣзду Пресвѣтлую".
Слѣдовательно, скажемъ мы въ свою очередь, весьма сомнительно ваше заключеніе, будто въ до-монгольскій періодъ "книжная начитанность должна была ограничиваться только не большимъ кругомъ людей богатыхъ ".
Наконецъ мы позволяемъ себѣ обратить особенное свое вниманіе въ отдѣлѣ свѣтская писменность на вашу статью о Словѣ о полку Игоря. (Стр я 700).
Начиная съ митрополита Евгенія -- церковные историки останавливали свое ученое вниманіе на этомъ знаменитомъ памятникѣ свѣтской писменности; но всѣ касались его лишь только, можно сказать, мимоходомъ. Филаретъ Черниговскій занесъ его въ свою исторію духовной литературы; а вамъ первому принадлежитъ честь внесенія его въ курсъ русской церковной исторіи. Отнынѣ онъ не ускользнетъ никогда отъ вниманія и всѣхъ будущихъ русскихъ церковныхъ историковъ.
Въ "Словѣ" есть дѣйствительно стороны, которыми оно существенно соприкасается съ задачами церковной исторіи. Въ его литературѣ стоятъ еще не окончательно уясненные вопросы, въ рѣшеніи которыхъ особенно могла бы быть авторитетна критика церковнаго историка. Таковъ напр. вопросъ о томъ, былъ ли авторъ христіанинъ въ собственномъ смыслѣ, или онъ былъ таковымъ только по имени; или же вопросъ о томъ, миѳологическія имена боговъ упоминаемыхъ въ словѣ -- представляютъ ли въ себѣ истыя вѣрованія тогдашней Руси или только это поэтическіе образы, риторическія украшенія, ни мало не отвѣчавшія дѣйствительности? Къ сожалѣнію, ваша книга не даетъ отвѣтовъ на эти современныя задачи литературы слова. Вы разсматриваете его въ своей церковной исторіи, съ той стороны, съ которой оно менѣе всего имѣетъ здѣсь мѣсто, именно со стороны литературной. Нельзя не замѣтить, что этотъ памятникъ весьма существенно входитъ въ кругъ общаго образованія и онъ достаточно изученъ не только самъ въ себѣ, но и въ его отношеніи къ извѣстному лѣтописному сказанію о походѣ Игоря, а потому сужденіе объ его литературныхъ достоинствахъ требовало съ вашей стороны большой осторожности.
Не отрицая высокихъ достоинствъ этого поэтическаго памятника XII в., вы почему-то однако находите нужнымъ нѣсколько умалить его художественное значеніе. "Слово о полку Игоревомъ, говорите вы, безспорно, есть весьма хорошее и весьма замѣчательное поэтическое произведеніе, но.мы имѣемъ смѣлость еретически или не еритически думать, что не болѣе, и что до верха совершенства ему далеко". Въ чемъ же однако усматриваете недостатокъ его совершенства? "Оно, говорите вы, обыкновенно читается послѣ предварительнаго обстоятельнаго знакомства съ событіями и лицами, которыя въ немъ воспѣваются, къ каковому знакомству служитъ повѣсть о походѣ Игоря, читаемая въ Ипатской лѣтописи и передающая событія весьма полно не только съ внѣшнею обстоятельностію, но и съ внутреннею живостію. Но отстраните это предварительное знакомство, которое при чтеніи Слова дорисовываетъ картины и вы будете видѣть въ немъ болѣе мелькающія тѣни, чѣмъ живыя и оконченныя изображенія. (Стр. 704). И такъ "обстоятельность изложенія событія" является у васъ критеріемъ оцѣнки двухъ совершенно разнородныхъ произведеній поэтическаго и прозаическаго, живой рѣчи, обращенной къ слушателямъ, и лѣтописной повѣсти. Едва ли позволительно судить о совершенствѣ такихъ произведеній но одному и тому же признаку.
Совершенно вѣрно, что лѣтописная повѣсть разсказываетъ о походѣ Игоря со всѣми его подробностями; но вѣдь Слово и по своей задачѣ и по своей формѣ совсѣмъ другое произведеніе: здѣсь передается намъ не столько походъ, сколько политическія думы и чувства очевидца за страды и бѣдствія Кіевской Руси, вызванныя этимъ походомъ. Если лѣтописная повѣсть есть только повѣсть о походѣ, то въ Словѣ предъ нами возстаетъ вся Кіевская Русь и въ ея государственномъ идеалѣ и въ ея горькой дѣйствительности. Если та есть повѣсть историческая о событіи, то Слово есть живая политическая рѣчь о положеніи Кіевской Руси но поводу этого событія.