-- Говорите, Степан Иваныч, коли верите своему рассуждению.
Степан вздохнул, потому-что в слове, если боли в нем нет, вздохнул и сказал:
-- О вас я думаю, Груня! И о том еще, насколько человек от человека далеко поставлен. Гляжу я вот на ваши косы: по старому разговору боярышне бы такие косы, гляжу на глаза ваши: и пошто огни горят в небе -- смеяться на них надо, гляжу на руки ваши белые -- не палить бы им свой воск о сухой наш мужичий жар. Люблю я вас, Груня, и нет во мне смелости края вашего коснуться...
Так говорил Степан, а, меж прочим, сам не заметил, как руку на Грунино запястье положил.
Груня же слушала Степанов голос, -- не сладкий он был -- с глушью, с хрипотцой, с задышкой.
-- Полноте, Степан Иваныч, -- ответила Груня, -- зачем это вам страху набираться... Только другое тут дело -- женатый вы человек, не подобает вам на других женщин радоваться.
Степан глянул прямо в лицо Груне и сказал:
-- Что-ж, что женатый... не вечно это... Эх! Груня, любовь еще горит во мне, зачем о другом думать, одно на земле счастье... раз упадешь головой и на этом месте счастье обронишь.
И потянул было Степан к себе Грунину руку.
-- Не тревожьте меня, Степан Иваныч, -- робко остереглась Груня и запалила перед Степаном глаза, пощады запросила.