Степана же захватило, как сухостой огнем, и отдышаться он не мог.
-- Чего бережешься, Груня...
Груня голову опустила.
-- Пропаду я, Степан Иваныч... ведь мать-то меня по свету в монастырь отдала... ждет она, чтобы опять монастырское время вернулось... убьет меня мать!..
Но Степан плохо слышал, что говорила Груня, качалось у него в голове, плыла голова в темноте и плыли, как в неводе, в теплом мраке светляки да звезды.
Притянул Степан к себе Груню. Прямо перед ним губы -- черные, обгорелые словно. Поцеловал их Степан -- раскрыл свое сердце.
И тогда, как ветром прибило к Степану Груню, затосковала она всем своим теплом. Стучит ее кровь в Степанову грудь, хочет Груня что-то сказать и не может.
Степаново же сердце потяжелело, словно полная горсть, и повело Степана -- вот-вот застонет все тело, как корабельная снасть в бурю.
Еще крепче притянул Степан Груню, но уже без нежности, сурово, словно долгий обет давал.
Смял Грунины плечи, запрокинул лицо, и его глаз ужаснулась бы Груня, если бы видела их. Но не пришлось, -- как на качелях, опустилась она к земле, бледная вся. И не знала, что встречает -- смерть или жизнь. А потом, когда легче стало, приникло Грунино лицо к пыльной, дорожной рубахе Степана, глаза ее открыты были и все лицо черным, ломким светом застили.