Предмет молитвы был Всеволодский. Это служит новым доказательством того, что дело, которое люди находили несовместным, Господь считает его в порядке и может быть делом Ему благоугодным. Является Ф. И. Прянишников. -- Обеденный стол. -- Лампа. -- Гром победы раздавайся инструментованный, а не вокальный. -- Князь был в пресловутом маскараде. Обилие бриллиантов. Богатство в убранстве кадрилей. Могущественность Потемкина. Идиотизм похвалы, т.-е. промахнувшагося придворного ensemble и детали. Племянницы Потемкина. Браницкая и другая (забыл имя) на прокрустовом с ним ложе и посещение митрополита. Капризы в нарядах Потемкина. Молдавская Лукреция Долгорукова. Эскадрон для записки. Петербургская беременность. Брильянтовая бульденеж. Русские богачи. Характеристика корнета Яковлева. Мнение цесаревича об его заводах. Князево замечание об обеде у гордаго Чернышова. Обед в Лондоне у Воронцова. Рассказанный Федором Ивановичем Шведский лабиринтец Сведенборга. Кошелев в минуту галлюсинации пред картиною Рафаэля Менгса посвящает Господу дочь свою и потом раскаивается. Вещее письмо к нему Швейцарца. Суждение о смерти дочери, о ней же Сен-Мартеня и Цюрихского мученика Лафатера. Неуловимая для других, но мне понятная сдержка князя при Ф. И. Прянишникове. Тот же laissez-aller, та же благосклонность, та же любезность; но нет того особничества, нет того проницающего добродушия, нет того упрощенного Гернгутерского чувства, которое иногда вижу в князе, когда бываю с ним наедине. Модус поведения князя при сестре, модус при Фед. Ивановиче, при Гавр. Степановиче, при Загрядском различны, но неуловимы для того, кто некрепко наблюдает. Нежное и обязательное поведение князя в отношении моих невольных беотизмов; как напр. сегодня в отзыве за столом о женщинах, о лабиринте и проч. Нет ли тут сходства с Екатериною? Гасконский допрос мой о сигарке, категорический ответ князя с примером; но, чтоб в трех свидетелях не зародилась искра ридикюля, орудия столь страшного в столичной жизни, любвеобильный такт князя поспешает на выручку, и в тот же раз он рассказывает, как и Государь делал ему подобный же вопрос. Чарующая любезность князя поддерживает меня в необдуманных моих экспромтах. Князь, чтоб не сказать чего-либо более, мудро согласует близость к домочадству с близостию к истине. Мысли о моих отношениях к князю. В молодые лета мы отыскиваем женщину, чтоб нравиться. Любить и быть любимому есть девиз пылкого юноши. Страстность, омрачая взоры, показывает беспредельность в ограниченности пришлого и отходящего чувства; но в зрелых летах, когда самоведение ощущает шеол {Шеол -- Еврейское слово, означающее ад. Сколько нам известно, это есть мистическое выражение, под которым разумеется нечто среднее между здешнею и загробною жизнию. П. Б.}, заливающий, так сказать, все наши чувственные наслаждения, ищущее наше сердце стремится к мужу совета, и благо мне по милости Господней, что я нашел его в особе моего начальника. Он был мне благодетелем, есть начальником, пусть будет мастером. Да поможет мне премудрость Божия сделать его историческим своим этюдом. Что бы меня не встретило в жизни, пусть хотя несколько лет оной посвятятся для его изучения. На старости лет моих, как некогда бездомный Камоенс с своею Лузиядою, я преплыву море жизни, сохраня верную хартию о человеке, которым интересовались некогда тысячи из его современников и который должен бы был пересчитывать число ему знаемых числом облагодетельствованных крепким во благе его духом и любящим ближнего сердцем. Доселе я знал аристократию рода, умел подмечать иногда аристократию ума и таланта; но вижу, что есть еще третья аристократия -- сердца. -- Получается при нас письмо к князю от Государя, от 21-го Октября из Новочеркасска: чрез месяц приеду в Петербург с чады и домочадцы; ввел сына в атаманы Донского войска. Но нет известия от Е. В. о случившемся с ним дорогою. Любовь Царя к Царице, примерные ласки для супругов. Мнение, которое выговорили купцы лично Государю. Недуг на южном берегу Крыма. Слово доктора Маркуса.

*

Пятница, 29-го Октября (1837).

Школа сенсуалистов, мощные обаяния Волтера и нега дворской жизни с самых различных ее искушений при костическом и насмешливом сгибе ума князева образовали в нем опасного, но любезного безбожника. Воздействия его на покойного Александра были далеко не в пользу религии. Приведу один анекдот, с чувством рассказанный мне самим князем. "В один летний прекрасный день ехали мы одни в коляске с императором Александром на Каменный остров. Тихое веяние ветерка, навевавшее прохладу, безоблачное небо, которое так редко в Петербурге, зелень деревьев только что распустившихся (ибо это было в начале весны) все наводило на нас некоторое упоение. Государь замолк и погрузился в тихое размышление; привыкнув различать черты Государевы, я сейчас же заметил, что сладкая дума роилась в его царственном сердце, ибо черты лица показывали какое-то освежение и успокоение.

Я молчал и не смел нарушать этот торжественный момент столь сладостный для его самозабвения. Послушай, князь, сказал мне наконец Александр, от чего это делается, что ясность небесная, тихое колебание вод, освежение доставляемое нам зеленью дерев располагают нас к каким-то сладостным чаяниям и влечениям. Вопреки моего разума, продолжал Государь, я невольно ощущаю в себе это влечение поддаться и водворить в себе столь освежительные истины религии. -- Напрасно, Государь, отвечал я ему, вы некоторое спокойствие сердца, некоторую мирность духа принимаете за проявление необходимости поддаваться чему-то. Это просто пришлое чувствование, которое приходит к нам с ясностию дня и отходит с его переменою. Это более нежели странно для вашего ума, продолжал я, воскормлять таковые впечатления". Я поспешил, говорил мне князь, разочаровать Государя и мне казалось, в неверствии моего сердца, что я делал это очень хорошо.

*

Воскресенье, 31 Октября (1837).

Странности последнего потомка Разумовских. -- Истерический смех. -- Метода действования покойного блаженной памяти Александра в отношении детей прижитых незаконно и до брака. -- Взгляд на этот предмет нынешнего Государя. -- Триста просьб чрез ст. секр. Лонгинова. -- Участие в этом деле нашего князя.

*

Среда, 3-го Ноября (1837).