-- После, после, Степанида. Посадите его к столу. Он страшно голоден. Купить платье я ему не успела. Вот вам деньги. Поезжайте, пожалуйста, в Гостиный. Купите ему английский костюмчик, простенький, но приличный.
-- Да уж понимаю-с.
-- Ермолаю прикажите, пожалуйста, затопить ванну.
-- Кушать вам подать и затопить?
-- Я обедать не буду. Пусть затопит сейчас: мальчика необходимо вымыть.
-- Да пошлите за цирюльником, -- сказал Горностаев, -- пусть он обреет молодца. Он, кажется, незнаком ни с гребенкой ни с щеткой.
Теперь, когда мальчик был раздет, можно было хорошо разглядеть его. Дикое впечатление производил он за этим столом, накрытым белоснежной скатертью, заставленным серебром и саксонским фарфором, под хрустальной электрической люстрой. Надеты на нем были лохмотья. Иначе нельзя было назвать эту ситцевую, потерявшую цвет, рубашку, эти короткие серые штаны в заплатах и дырах. Едва прикрытое детское тельце было худо и тоще, углами обозначались узкие плечи, резко выделялись косточки худеньких голых рук и суставы пальцев, гибких, тонких и цепких.
Лицо было несколько полнее. В нем даже замечалась одутловатость. Несмотря на грязь, на беспорядочно взъерошенные рыжеватые волосы, оно не лишено было приятности. Черные, большие глаза, с наивным любопытством оглядывавшие комнату, были хороши. Они глядели умно и бойко.
В мальчике вообще незаметно было робости. Напротив.
Судя по тому, как он отстоял свои валенки и как уписывал поставленные перед ним яства, он совсем не казался смущенным или сконфуженным. Со времени своего появления он не произнес еще ни слова. Ел он жадно и много, с прожорливостью волчонка, макая большие куски в чашку какао, громко чавкая, все время бегая любопытным взором по сторонам и прислушиваясь к тому, что говорилось.