Маленьких и слабых силой раздевали и одевали, но те, что постарше, не сдавались и против силы действовали силой же. Громче всех кричал и яростнее всех размахивал кулаками Костька Ефремов.
-- Подойди только, -- огрызался он на наступавшего на него сторожа, -- не буду переодеваться -- и конец! -- И подзуживал Сеньку. -- Чего молчишь? Смиряга какой, подумаешь! Видно, все про тебя наврали!
Сенька держался в сторонке, не зная, что делать. Он еще не разобрался в этом новом, неожиданном обстоятельстве. Снимать новое платье ему не хотелось ужасно, но и не хотелось скандала, шума, карцера и побоев. Еще слабый после болезни, тотчас после сытного, вкусного обеда и горячего шоколада, который он пил первый раз в жизни и который ему показался необычайно вкусным, он не был расположен к борьбе. Хотелось тишины, отдыха, покоя. Хорошо бы было взять красивую книжку с картинками и сесть с нею куда-нибудь в уголок.
Тихие размышления Сеньки внезапно были нарушены полетевшим на него узлом.
-- Эй ты, ворона! -- крикнул один из надзирателей. -- Чего спишь? Надевай свои лохмотья.
Сенька увидел рассыпанные перед ним знакомые ему вещи, и среди них особенно оскорбительны и обидны, и неприятны были ему его опорки. Вид их сразу разрешил его недоумение.
-- Сам надевай! -- крикнул он. -- Мне казенное должны давать.
-- Ах ты, нищий этакий, -- не остался в долгу надзиратель. -- Без году неделя в заведении, и туда же, казенное! Тебе две недели свое полагается носить, пока не сошьют все.
-- Много тут нашьете, это и видно, -- отпарировал Сенька, -- вишь какую кучу дряни выволокли! Срам людям показаться!
-- Небось, -- примирительным тоном сказал надзиратель постарше, -- в пальтах пойдете. Под пальтами никто не разглядит, что на тебе там надето.