Любич также тихо ответил:
-- Сам не знаю... Вероятно, потому, что больше некуда было.
Я попробовал пошутить.
-- Он ведь продукт распадения крепостного права, -- вот и оказался лишним.
-- Это большое несчастье... -- серьезно сказала Мария Сергеевна.
-- Жизнь вообще большое несчастье. Даже в этой палате, ужас, что такое делается.
Любич проговорил последнюю фразу с какой-то болезненной страстностью и больше не вступал в разговор. Рябинин задремал. Я осторожно пытался утешать Марию Сергеевну, но глаза ее думали о чем-то другом. Она часто вздыхала, перебирала розы и губы ее слегка дрожали. Простилась она раньше, объяснила, что поедет к одному известному доктору и упросит его осмотреть Рябинина. Надо решить вопрос: оставить ли Мишу на время в пансионе или немедленно везти на юг. Может быть, еще спасти не поздно. Нашему врачу она не верит.
Мы ее не задерживали.
III
Около двенадцати часов в пансион приходил грузный, грубовато остроумничающий доктор Пасмурнов, когда-то подававший надежды сделаться большой знаменитостью. У него и теперь остались поклонники. Но он опустился, перестал читать медицинские журналы и зовет всех людей шантажистами. Осматривая нас, он делает глубокомысленное лицо и тяжело, с присвистом дышит... От напряжения жилы на висках у него набухают, и голова становится багрово-красной... Говорит, что не любит военных потому, что они дармоеды, и студентов за то, что эти пьяницы. Рябинин относится к нему иронически, называет его брюзжащим буржуа и с пафосом уверяет, будто главные события докторской жизни -- рыхлые именинные кулебяки с сигом и дорогая заграничная мадера. Пасмурнов молодится, носит светло-серый костюм и серую шляпу, и в минуты хорошего расположения духа, осклабливаясь, признается нам, что с сорока лет его Бог -- физическое здоровье. Он показывает нам свои огромные, готовые прорвать оболочку, мускулы и, предлагая ущипнуть их, мечтательно замечает, что мог бы стать профессиональным борцом.