-- Любого мерзавца свалить могу... Вот молодые люди, какое я животное. Хе-хе-хе!.. Полюбуйтесь!
Но главной своей обязанностью по отношению к нам он считает передачу политических новостей и, если имеет сообщить что-нибудь исключительное, то пучит напряженные, слезящиеся глаза, широко разводит руками и смотрит в упор на Любича.
-- Да-с, ничего, господин поручик, не попишешь... Теперь не восьмидесятые годы. Хорохориться вам долго не придется. В "Освобождении" передовая статья по этому поводу.
Мы в шутку прозвали Пасмурнова "Кушайте геркулес".
В последний свой визит он необычно внимательно осматривал Рябинина, заставлял его делать глубокие и короткие вздохи, поворачиваться, не дышать, тыкал пальцем в бок и говорил, что здесь плохо... Потом находил другое место, где было плохо, и тяжело сопел.
-- Через месяц, пожалуй, в свой чахоточный Крым или хоть к черту на кулички со всеми потрохами отправляться можете. А теперь... ни-ни... Пускай ваша невеста попрыгает. Не могу на верную смерть... Ослабели, сударь мой! -- укоризненно покачал Пасмурнов головой, окончив осмотр. -- А еще жениться вздумали. Эх вы, человечина! Даром только баб расстраиваете.
-- А вы, доктор, не то, чтоб очень вежливы... -- остановил его Рябинин.
-- Русский человек, золотой мой! Научиться негде было.
Потом слышно было, как он шумно плескал водой, умывая руки, и обиженно жаловался фельдшеру на свой характер.
-- Не эскулапом бы мне быть, а богаделенской старухой. Расстраивают меня эти хилые молодые люди... После целый день не по себе, носа никуда приткнуть не можешь. Тучен я -- вот беда. Оттого и сердце слабое, женское, с меланхолией и прочей ерундой.