Они распростились. Рябинин встретил Любича насмешливой улыбкой.
-- Что же вы "Кушайте геркулес" на дуэль не вызвали? Он резал вас здорово. Прямо двухпудовые гири выжимал.
Любич объяснил, что Пасмурнов, разговаривая с ним, всегда считает долгом показать свое презрение к военному сословию и поэтому никогда не может быть в его присутствии сдержанным.
-- Кроме того, у него сегодня есть причины быть не в себе... Любит нас и дрожит за наше здоровье... А все мы, по его выражению, оказались гнилыми рябчиками.
-- Все-таки обидно... -- продолжал трунить Рябинин.
-- Михаил Петрович, я не ребенок! -- с ударением ответил Любич и вспыхнул, как мальчик.
Все замолчали. Рябинин, тщетно настраивавший себя на веселый лад, попробовал было запеть "Вихри враждебные веют над нами"... но скоро сорвался с голоса, сухо кашлянул и вопросительно поглядел на меня. Я сделал вид, что не замечаю. Тогда он тихо и уныло, точно о не касающемся лично его, заговорил о будущем рабочего класса в России.
Даже теперь, когда, кажется, уже нет сомнений, мысли его тянутся в эту сторону... От острой жалости мне тяжело было слушать, и я не мог поддерживать его предположений.
Он опять поглядел на меня и, словно в виде извинения, заметил:
-- С утра сегодня пытаюсь повысить свою температуру. Да, не теплопроводен стал. К старости, верно, дело идет.