Любич слушал его внимательно, изредка предлагая вопросы, потом задумчиво и печально сказал:
-- Думаю я сейчас... Если бы Михаил Петрович был здоров, -- самый счастливый человек в мире. Нашел в жизни себя и сразу может приниматься за работу... Да... Все равно, как новенькое полевое орудие. Весело выкатывают его на позицию... Темная сталь важно поблескивает на солнце, точно понимает, что будет делать дело. А потом: ба-бах!.. и пойдет обстрел по всем направлениям... Красота-то какая!
Любич прав. У Рябинина жизнь выпукло обозначилась, он нашел себя, и как человек дела, его можно представить только в деле... на той веселой солнечной позиции, где кипит борьба, и все полны радостного, мощного одушевления, создающего победу... Иначе невозможно. Но он умирает... А что, если взять и сказать ему, сказать резко: "Рябинин, ты умираешь". Потом подойти к окну, распахнуть обе половинки и крикнуть в сияющий, яркий день: "Здесь умирают три человека".
Смерть в наши года несправедлива и жестока.
Эти слова упрямо застревают в мозгу.
IV
Я лежу на кровати, до того приспособившейся к моему телу, что иногда мне кажется, будто я и она неразрывно связаны; оглядываю палату, и мне противно смотреть на голые, белые стены, на кровати, которые все одинаковы, и на вид в необозримое, убогое поле, приклеившийся к оконным стеклам. Все это выточилось в моей памяти, осталось в ней навсегда и, если когда в будущем меня придавит кошмар, то я уверен -- он с возмутительной точностью восстановит эти мертвые дни, непрерывную зевоту, сухой бой маятника и меня самого, лежащего без желаний и движения на неуютной лазаретной койке.
-- Отвратительная тоска... -- говорю я, ни к кому не обращаясь, и злюсь, что в палате кроме меня всего два человека, что не с кем поговорить.
Рябинин и Любич смотрят на меня, хотя для них мое капризное настроение уже не новость; а я нарочно задерживаю на лице обиженно-скучающее выражение и доставляю себе, удовольствие думать, как ужасно глупо устроен наш пансион, какой обрубок доктор заведует в нем лечением.
Рябинин накидывает на себя халат, встает, вытягивается на носках; но у него от слабости кружится голова, и он принужден опять ложиться.