-- Да, здесь тоскливо... Ну, я хоть вырвусь... А вот вы, господа, на положении добровольных пленных еще сколько времени... Скверность, да и только, как вообразишь себя на вашем месте.

Он совсем осунулся... Теперь окончательно нет сомнений. Даже от голоса его одна тень осталась.

Тень голоса... Я думаю над этим выражением, и, по-моему, это самый тревожный симптом. Будущие поколения, вероятно, дойдут до того состояния медицины, что по изменениям в голосе врачи будут ставить диагнозы болезни.

И как быстро пошел Рябинин таять. Был крепче меня и Любича. А теперь перегнал... и его, пожалуй, не догонишь. И все это совершилось незаметно, точно началось сегодня утром, продолжается сейчас. А потом оборвется, как началось, тоже совсем неожиданно.

-- Роднит все-таки лазарет. Что мы все? -- рассуждает Рябинин. -- Чужие люди. А ей Богу, ни с кем я так близко не сходился, как с вами. Вот и в тюрьме то же самое...

Сказанные им слова кажутся мне тягучими, пахнущими лекарством. И все мысли Рябининския как-то присохли, выветрились и стали безжизненными, неподвижными.

Любич бледен и молчалив. В нашем перекидывании короткими фразами он не принимает участия, курит, на мой взгляд, куда больше сравнительно с прежним и, нервничая, постоянно оправляет пенсне.

Он думает, -- я это знаю, -- что Рябинин через неделю, через две умрет, и весь полон этой навязчивой думой. Кроме надвигающейся смерти Рябинина, по моим наблюдениям, теперь для него ничего не существует. И я объясняю себе, что он сторонится наших разговоров как раз потому, что они не касаются этого предмета. Книги по военной истории лежат нетронутыми в том самом порядке, как и несколько дней назад. За целый день он ни на минуту не подойдет к окну. С утра до ночи не может успокоиться. Бродит около нас, как тень.

В глаза бросается, как внимательно и болезненно начал следить он за всяким ухудшением в положении Рябинина, меняется весь, если услышит о новом грозном признаке. Я заметил, как он вздрогнул и насторожился, услышав, что Рябинин рассказывает мне про все увеличивающийся упадок сил и про то, что по утрам у него часто бывает сильная испарина. За обедом Любич волнуясь ждет, когда Рябинин, как это почти всякий раз бывает, отодвинет свою тарелку и притворно-равнодушно заявит:

-- Испарился аппетит. Вот никогда не предполагал, что эта штука летучее вещество.