-- Мария Сергеевна, а его... в деле может заменить другой человек? -- тревожно спрашивает Любич.
-- Откуда вы такого возьмете?
Я порывисто говорю, что людей в жизни много, гораздо больше, чем думает каждый из нас; только, как после Вавилонского столпотворения, в осложнившемся строе общества смешались все языки, и стало трудно понимать друг друга.
-- А у него все ясно! -- говорит Мария Сергеевна про Рябинина.
Любич волнуется. Осторожно и грустно, слово за словом, выспрашивает он ее, что именно делал Рябинин, с чего начал и так далее; уверяет нас, будто ему о Рябинине надо знать все до самых мелочей.
-- Потом вы узнаете зачем. А сейчас не скажу.
Марья Сергеевна пристально смотрит на него.
Сегодня Любич с утра точно избегает меня. Это значит, если я в самом деле достаточно хорошо изучил его, что в нем что-то созрело, но не нашло еще подходящей формы выражения.
Он перестал видеть, что делается кругом, выходит в коридор и молчит. Смотрит на нас и тоже молчит. Только, когда мы встретились с ним у входа в палату, на минуту задержал меня.
-- Постойте... У меня возникла идея. Я хочу посвятить в нее вас и Рябинина. Пока как-нибудь иносказательно... Сразу не могу, -- чувствую, что буду говорить не то... А мне необходимо ваше одобрение.