Рябинин страстно объясняет ему разницу в наших мировоззрениях, волнуется, принимает горячий обличительный тон и называет меня сторонником мелкого мещанства.
-- Вот, слушайте, Николай Андреич! Что я прав, -- я докажу вам, как дважды два -- четыре.
И он читает Любичу выдержки из брошюр и книг по рабочему вопросу, которых у него в лазарете собралась целая библиотека, и увлекается этими выдержками, как закоренелый религиозный фанатик суровыми священными текстами. Лицо его преображается и из добродушного, сонного делается просветленным и острым. Я думаю, какое верующее и пламенное сердце несет он в водоворот кипучей жизни, и под звуки его, точно что-то отсекающего, металлического голоса, мысленно укоряю себя, что не могу быть таким непримиримым и последовательным в своих общественных взглядах, как этот на вид уступчивый человек.
Рябинин по некоторым обстоятельствам своей жизни находится в пансионе в несколько лучших условиях, чем я и Любич. Его посещают. Два раза в неделю, по четвергам и воскресеньям, к нему приезжает невеста, -- слушательница медицинских курсов -- Мария Сергеевна, маленькое, беззащитное существо с большими, наивными глазами и коротко остриженными белокурыми волосами. Она похожа на деревенского мальчика и смотрит всегда вопросительно-вдумчиво... Этот взгляд, по крайней мере, меня заставляет говорить ей одни серьезные и печальные вещи, а думать в это время про синеголовый лен, простое, ласковое поле и тихое, уютное небо.
В дни приезда невесты Рябинина Любич, как мы его дразним, с утра идет к окну на почетный караул; я же, в свою очередь, сажусь на крайнюю кровать и оттуда слежу за быстрым появлением и исчезновением кокетливых маленьких поездов дачной железной дороги. Не спеша тает рыхлый белый дымок. На пространстве версты паровоз и вагоны кажутся игрушечными и как-то весело полакированными. Оживает мертвое поле; а когда дымок уйдет в синеву и разбежится по ней тонкими, неровными клочьями, то и небо... Улыбнутся дальние леса и ближние деревья... И совсем хорошо, даже сердце застучит жизнерадостно, если слух в насторожившейся солнечной тишине уловит дребезжание приближающейся извозчичьей пролетки.
С приездом Марии Сергеевны мы все оживаем, словно в палату вливается свежий пьянящий солнцем и светом воздух. Я часто и подолгу говорю с ней. На меня находит своего рода болтливый припадок. Рассказываю, почему не могу быть таким, как Рябинин, о тех не понявших меня светлооких женщинах, которых неумело любил, не признаваясь в этой любви даже самому себе, и о забывших меня товарищах... Она внимательно слушает, и глаза у нее все время моего рассказа добрые и виноватые... И кажется мне в ее присутствии вся моя прошлая жизнь грустной, бедной сказкой, придуманной ослепшим поэтом, где я, главное действующее лицо, не сказал ни слова и ни с кем не простился.
Любич спрашивает ее, на каком поезде она приехала и на каком уедет; высчитывает время по часам и доказывает, что она может остаться гораздо дольше.
-- Останьтесь сегодня до чая! Я говорил с доктором. Он ничего против не имеет.
-- Я -- скучная, Николай Андреевич... Вам со мной и поговорить не о чем. Видите, все молчу.
-- Вы -- наша спящая царевна. И мне при вас лучше чем при ком-нибудь другом.