Она в самом деле больше молчит... При нас даже стесняется спросить Рябинина, как он себя чувствует, думает, что неловко выказать по отношению к близкому человеку большее участие, чем к остальным. И удивительно трогательна в ней эта деликатность. Совестно даже убеждать ее, что ничего дурного и сантиментального в мелких заботах нет, что они совершенно естественны.
Мария Сергеевна задумала увезти Рябинина на юг, в Крым или на Кавказ, где он, по ее предположению непременно выздоровеет, и, когда говорит об этом плане, одушевляется и забывает обычную свою молчаливость. Надо только достать денег. В долг она брать не хочет -- у самой сил хватит, -- набрала работы и скоро скопит необходимую сумму.
-- Триста рублей!.. -- звонко выговаривает она и сияет глазами.
Любич, слушая ее, становится более грустным, чем бывает обыкновенно, и вдруг ни с того, ни с сего оборвет ее какой-нибудь фразой о болезненной красоте одиночества, к которому он заставил себя привыкнуть и с которым никогда не расстанется. Мария Сергеевна испуганно следит за ним; а он отходит в сторону и деланно-равнодушно дымит приятно пахнущей папиросой.
-- Зачем вы курите? Вам это ужасно вредно... -- упавшим голосом укоряет Любича Мария Сергеевна. -- Милый Николай Андреевич, берегите себя! Каждый человек должен жить.
А он волнуется, ничего не отвечает, торопливо берется за книгу, но долго сидеть за ней не может и опять начинает ходить, сторонясь от наших взглядов.
Я доволен, что остался около Марии Сергеевны один; украдкой слежу за ее меняющимся лицом и говорю себе жестко и упрямо, что она думает о болезни Рябинина, потому что он -- ее жених, что все женщины одинаковы, и ни до меня, ни до Любича ей собственно нет никакого дела... Мне становится больно... Рябинин и она скоро уедут, создадут себе наконец что-нибудь похожее на жизнь; а мы с Любичем останемся в пустой палате, и нас до самой осени никто не посетит.
-- Мария Сергеевна! -- полушепотом, чтобы другие не слышали, насмешливо-грустно говорю я ей. -- Вы знаете, я убежден, что у меня и Любича скоротечная чахотка. Мы оба обречены. И понимаете, как назло, только теперь начинаю сознавать, какую огромную, самодовлеющую ценность имеет жизнь, что у нее есть тайные, никому неизвестные планы еще небывалого человеческого счастья, и она торопится теперь приводить их в исполнение, -- боится опоздать, догадалась, что земля не вечна... А я, лично я, вычеркнут по какому-то роковому недоразумению изо всех ее предначертаний, и моей долей, может быть, будет пользоваться полицейская душа или ее прямое потомство.
-- Яша, не говорите мне этого... Напишите лучше домой и поезжайте туда. Вы поправитесь... Даю вам слово.
-- Вы сами знаете, что этого сделать нельзя.