Мария Сергеевна словно хочет отсторониться от моих слов и, защищаясь, беззвучно шепчет:
-- Яша!..
Рябинин принимает участие в наших разговорах только тогда, когда они лишены лирики... Иначе или читает какую-нибудь из своих книг, делая на ней карандашом отметки, или набрасывает чертежи приходящих ему в голову машин, и никогда не мешает заниматься нам по-своему. У него очень ровный и выдержанный характер... Это говорит и Мария Сергеевна... Любич ходит бесшумными шагами, и сразу заметно, что весь он поглощен властными, мучительными думами. На лбу у него глубокая складка. Он изящный и красивый, и к нему очень идет постоянная бледность. Мне по крайней мере так кажется, и про себя я думаю, что, если бы был женщиной, то непременно влюбился бы в него. Особенно на месте Марии Сергеевны.
По временам я строю предположения, что и любим ее скорее мы, а не Рябинин, который самую богатую часть своей души отдает совсем иным заботам. Мне хочется сказать это Марии Сергеевне, но она очень чутко относится ко всему касающемуся ее жениха, и я боюсь, что она обидится. Зато ночью, когда Рябинин спит, неровно дыша испорченной грудью, а высокий, стройный Любич белой тенью вырисовывается у среднего окна, -- я не удерживаюсь от искушения и подзываю его к себе.
-- О чем вы, поручик, задумались?
Он проводит рукой по волосам, заставляя себя очнуться, и медленно закуривает. Глаза у него мягкие и влажные. Руки, на которые я невольно обращаю внимание, женственно-красивы.
-- О чем я думаю? Это трудно сказать. И обо всем и ни о чем, если хотите. Для вас неинтересные мысли. Если бы был поэтом, наверное сказал бы, что пишу лунную сонату. Понимаете, смотрю на бледный старый месяц и воображаю, что живу на нем. И сам я старый, молчаливый и высохший. Хожу и стучу посохом. Одет в белую одежду с раз навсегда остановившимися, точно окаменелыми складками. Голова не покрыта. Ноги в сандалиях. Под собой ощущаю не живую, не такую, как здесь, на земле, почву. Жутко на вымершей планете одному. Небо надо мной пустое, без звезд и без туч. Холод и воздух застыли и лишены движения. Горы тоже умерли, и скрыться некуда. И сам я мертвый, холодный, как водяной цветок в осеннюю полночь... И все хожу и стучу посохом...
-- Какого мнения вы о Марии Сергеевне?.. -- прерываю я его, натягивая на себя одеяло.
-- Ах, вы вот о чем!..
Любич растерянно и по-детски неловко улыбается, садится ко мне на кровать, закутывая мои ноги.