-- Будем говорить лучше о чем-нибудь другом. Вот, например, расскажите, как по-вашему: есть жизнь на Марсе или нет? По-моему, должна быть. Бог обязан оправдать сотворение мира хоть на одной планете. Вы только не считайте меня за мистика... -- просит он.
Его лихорадочное, нервно-торопливое воображение начинает рисовать картину за картиной. Прихотливые, фантастичные пейзажи, окутанные светлой, тонкой дымкой, странно и возбужденно прекрасны. И не только природа, но и все на Марсе загадочное, новое, лишенное тяжести и рожденное по законам неуловленной на земле гармонии. Там нет ни больных, ни кретинов, ни грубо несчастных. Другие начала физиологии и психологии положены в основу существования. Все острые, режущие линии и шероховатости сглажены... День нежен, как призрак, и ночь прекрасна, -- прекраснее, чем слепая и не сознающая своей слепоты девушка.
-- Дорогой мой... это какое-то царство мертвых теней... Вероятно, из этого мира вы исключите также и звук.
-- Чужих невест -- тоже нет... -- с прежней растерянно-блуждающей улыбкой, не слушая меня, говорит Любич, и опять повторяет просьбу, чтобы я не считал его за мистика.
Голос Любича дрожит от напряженного волнения, и мне странно, что он, офицер, которого бы, кажется, ничего, кроме внешнего течения жизни, интересовать не должно, -- думал обо всем и думал страдательно и много. Правда, меня несколько коробит от наивностей его детской, воспитанной только на личных восприятиях, мысли; но меня увлекает изящная, белая, вроде красоты белой одежды, которую он придумал для своих странствований по луне, -- красота его поэтической мечты, непонятно и особенно передающаяся мне в ночное время.
В том, что он говорит, -- выстраданная глубокая печаль и много скрытых слез, и это роднит меня с ним. Я слушаю его и под ласкающий ритм мерной, иногда боязливо вздрагивающей речи невольно сравниваю свою бродячую судьбу с его офицерской. Кажется, -- ничего общего, ни одной точки соприкосновения. А на самом деле жизнь с разных берегов бросила нас в одно и то же место, и мы -- незнакомцы, случайно столкнувшись, пожалуй, не сумеем найти в своем прошлом чего-либо не испытанного другим, пусть в своеобразной форме, но по сути того же самого... Оба мы -- больные люди, у обоих кроме тела болит душа, и эта раненая душа, как подстреленная птица, пытается подняться в последний раз к синему небу, чтобы захлебнуться родным, таким упругим и таким рвущим сердце воздухом.
Даже эта фантазия далекой от земли и чуждой земле жизни на Марсе, разве не та же работа мозга и нервов, потрясенных несправедливостями существования многих миллионов людей, что и у меня, только совершившаяся в замкнутой, недоступной здоровым влияниям обстановке?
Мне становится жаль Любича, а он ждет, что я скажу.
-- Николай Андреич, вот вы умеете так человечно и печально мечтать, ну, а скажите, положа руку на сердце, для дела, вашего дорогого вам дела, были бы вы способны на что-нибудь несовместимое с прежним образом жизни, с характером вашего воспитания, -- одним словом, на жертву?..
-- Даю вам слово, -- я никогда не задумаюсь... И если кто научит меня, я буду способен на все... даже на смерть, на преступление, на что хотите. И это тоже мне приходит в голову. Слушайте!..