-- Вот, понимаете, мысли так и горят, так и рвутся, разные мысли, и в них есть громадное содержание... Это я чувствую... Потому что они поют. У меня так никогда не было... Но, чтобы привести их в стройную систему, найти начало, середину и конец и все поставить на свое место, -- не могу. Чего-то не хватает. Привычки к философскому мышлению, вероятно... Вы меня простите, если я обращусь к вам за помощью. Воспитание мне не дало той уверенности, которая есть у вас обоих...
Ему тяжело касаться недостатков своего воспитания. С недавнего времени он стал стесняться прошлой жизни и офицерства. И сейчас он избегает наших любопытных взглядов и, только пересиливая себя, смотрит потом в упор на каждого по очереди.
Рябинин, у которого лицо делается серьезным и строгим, протягивает Любичу руку.
-- Вас можно поздравить с душевным переломом.
Я, не говоря ни слова, делаю то же самое.
Рукопожатие Любича порывисто и горячо.
А после все мы сидим на кровати Рябинина и нестройно и нескладно, для постороннего человека, по всей вероятности, отвратительно поем "Укажи мне такую обитель", единственную из любимых моих песен, которую знает Любич. На минуту я прислушиваюсь к голосу Рябинина. Снова встает навязчивое выражение: "тень"... Но я заставляю себя забыть его.
Рябинин весь ушел в пение... Голова у него приподнята... Резко обозначился кадык на шее. Я смотрю на его для меня уже мертвую шею, на уставшую дышать и кашлять грудь.
-- Как странно!.. -- с выражением чисто религиозного благоговения говорит нам Любич. -- Думал ли я когда-нибудь, что буду петь в студенческом обществе, в такой неподходящей обстановке, полузапрещенную студенческую песню, и что жизнь, направив меня в одну сторону, выкинет совершенно неожиданно в противоположную.
-- Где есть какое-нибудь отрицание, там есть и отрицание отрицания. Учитесь, господа, диалектически мыслить... Пора... -- медленно произносит Рябинин. -- Я вот умираю -- и не боюсь смерти.