Он сидит с остановившимися глазами и делает напряженное, болезненное усилие, хочет удержаться от чего-то.
-- Вы умираете, Рябинин!.. -- с дрожью в голосе, в упор говорит ему Любич.
Рябинин смертельно бледнеет и хватается за грудь. У него хлынула горлом кровь, красивыми, алыми пятнами покрывшая одеяло, простыню и белоснежную подушку.
Любич близко подошел к его кровати и следит за судорожными движениями отказывающегося жить больного, измученного тела.
На мой зов встревоженно вбегает фельдшер.
Я не могу ничего видеть и лежу, отвернувшись к окну.
А Любич стоит. Я знаю, что он делает это нарочно, что ему нужно для какой-то еще не вполне высказанной им цели запомнить и удержать в памяти ужасную картину предсмертной борьбы.
-- Ведь это святотатственное убийство!.. Обществу оно прощено быть не может. Это преступление!..
Мне кажется, что Любич неестественно-громко кричит... Я не решаюсь поднять голову... В висках у меня стучит... Надорванный крик Любича врывается в меня, мнет мои думы и растет уже как мой собственный крик, идущий из глубины растерянного, не знающего, что делать, сердца.
Фельдшер посылает лазаретного служителя за доктором.