-- Мигом, ты!.. Чего стоишь?.. Неприятель японский... Ну, поворачивайся! Живо!
Вечером, как у нас установилось, каждый занимался своим делом. Я просматривал новые журналы, принесенные для меня Марией Сергеевной, думал о своей родине и о невозможности ехать туда из-за ссоры с отцом, от которого сегодня получил письмо, что ничего не забыто и все, пока я не извинюсь, остается по-старому. Рябинин, пересиливая себя, просматривал "Аграрный вопрос" Каутского и слабым голосом читал вслух наиболее понравившиеся ему места. Любич разгуливал по палате, нервно и порывисто записывал что-то в свою записную книжку, курил и часто подходил к часам смотреть время.
После чая он позвал меня в коридор.
-- Вы знаете, о чем я тогда говорил с Пасмурновым? О Рябинине. Нет никакой надежды. Доктор так и отрезал... У него останавливаются глаза. Вы обратите внимание. Иногда смотрит и ничего не видит. Самый верный признак.
Любич взял меня под руку.
-- Пройдемтесь! Мне надо с вами поговорить. Только вы не подымайте меня на смех... Помните, я сказал вам, что у меня возникла идея... Простите, что я пристаю к вам. Мне право, совестно. Но, слушайте, голубчик!.. Она горит каждый день, каждый час... И потушить ее теперь нельзя.
Он остановился на минуту, и глаза его заблестели.
-- Слушайте, надо отдать свою жизнь и много других жизней. Это фантастично, невероятно... Нет, лучше без вступления. Приготовился говорить с вами и все слова перепутал. Простите... Доктор говорит, что все мы умираем преждевременно... Сто процентов, понимаете, сто процентов!.. Подумайте: здесь умирает Рябинин, в Москве -- второй Рябинин, в Германии -- тоже Рябинин. Каждому из них меньше тридцати лет, у каждого есть возможность счастья... И этого счастья не будет, -- слышите вы, не будет. Пусть оно уже пахнет, как распустившийся цветок. Социальным условиям до этого нет дела. У них работа, как, у бактерий, медленная, незаметная, пока не обнаружится заражение юного, розового, свежего, как роса, тела, моего тела... вашего тела, -- понимаете? Произвольно нарушается право всякого живого существа -- жить и дышать пьяным от чистоты воздухом... Наивно уничтожать бактерии в одном человеке, как делают доктора и больницы... Это вместо того, чтобы рубить вековой лес, значит срывать лист за листом, ветку за веткой. А позади уже шумит другой, вновь выросший лес, с раскидистыми вершинами, с бесчисленным множеством не веток, не листьев, а тяжелых, насупленных деревьев. Медицина топчется на одном месте. Слушайте: я не хочу больше ходить по этому коридору и не хочу, чтобы ходил кто-нибудь другой. Вы тоже не хотите. Никто не хочет... Больных на земле миллионы... Мы должны объединиться...
У Любича расширились глаза... Говорил он громко и горячо, точно проповедовал перед тысячной толпой. Меня он больше не стеснялся, и каждое слово его звучало властно, как сознающая сама себя сила.
-- Вы не смейтесь и не говорите, что это фантазия сумасшедшего. У меня ум ясен, как зимний месяц... И вы сами не можете не сознаться, что в моих словах много правды, почти вся правда, необходимая сейчас, сию минуту. Человечество дошло, черт знает до чего... Вы вообразите теперь десять тысяч приговоренных к смерти, проходящих по самым великолепным улицам процессией с черными бархатными знаменами, на которых написано: "Мы требуем здоровых условий жизни, звенящего прозрачного воздуха и питательной пищи". В чахоточных стрелять побоятся... Солдат по приказанию убьет ребенка, женщину, старика, но убить больного не решится... Я знаю его психологию и ручаюсь вам за это...