-- Позвольте! -- прервал я Любича. -- Вы забыли, что существует статистика, которая говорит и государственному человеку и обыкновенному обывателю про то самое, про что вы хотите сказать возмущением больных.
-- Но статистика говорит и про безработных, и про безземельных. Вы сами это хорошо знаете... Потом я говорю не о возмущении, а о простом обыкновенном митинге, который ни что иное, как живая статистика. Каждому человеку и, то же самое, больному необходимо ощущение непосредственной борьбы, общение с такими же обездоленными и подвиг за этих обездоленных. Одинокие страдания могут довести и доводят до сумасшествия. Я расскажу вам про один из своих припадков. У меня в прежнее время, признаюсь, не так давно была idИe fixe о смерти, не о той обыкновенной единичной смерти, которая случается на каждом шагу, а о другой, об общей будущей смерти... Если я умираю, мое тело остается на земле и живет вместе с землей... С этим можно мириться, мистического страха и ужаса здесь нет. Совсем не то, когда придет конец земле... Она разрушится и, понимаете, мое тело, мое тело, рожденное только для земли и могущее существовать на ней, и с ней вплотную подойдет к черному междупланетному пространству, к мертвой, беспредельной бездне. Оно упадет в эту бездну, как камень в воду... Понимаете, думал я об этом, и ночь сторожила мои думы. Она подслушивала их, принимала в свое лоно, и, мои маленькие живые человеческие мысли гибли в ее мраке от бесконечности и холода. Ночь была моим врагом, личным врагом. Вот до чего я дошел. Она олицетворила то мировое пространство, которое делает жизнь несчастьем. И теперь, смешно говорить, а тогда во мне дрожал каждый нерв... Я держал в руке револьвер, и когда подходил к окну и вглядывался в темное небо, то мне казалось, что я вижу лицо ночи... Небо было этим лицом... И в одну зимнюю ночь, особенно жуткую и холодную, я выстрелил... Я хотел убить ночь, понимаете... Да, это смешно, глупо... Но учтите этот поступок в качестве будущей возможности. В то время я мог бы стать героем, если бы стоял на твердой почве... Слышите?..
Он схватил меня за руку.
V
Последние дни Мария Сергеевна целиком проводит у нас. Сидит и плачет. Лицо ее стало еще милее, с добрыми складками у глаз и выражением тихого, светлого страдания. Я люблю ее в эти медленные часы. Наблюдаю с постели, как она говорит и молчит, пока на меня не найдет унылая, стоячая скука. Тогда отвертываюсь к окну и хочу быть один.
Рядом с ней постоянно Любич. Он удивительно сдержан и мягок, утешает ее, как ребенка, и о чем-то подолгу рассказывает. Мне кажется, у них есть какая-то тайна, и я сержусь на это.
Потому что какие у них могут быть разговоры?
Рябинин от слабости все время в полусонном забытьи. Говорит нам, что голова в тумане и нет никаких здоровых ощущений. Связь между сегодня и вчера утеряна. Чувствительность притупилась.
-- Слякоть какая-то, а не мысли. Ни в чем разобраться не могу.
Разговор на общественные темы у нас больше не ведется. Я принуждаю себя насильно читать толстые и тягучие романы. Рябинин дремлет или спит. Мария Сергеевна и Любич тихо говорят в углу.