В небе стали показываться тучи с красными, вспухшими от воды и солнечного света краями. Посмотрят и уйдут... Была отдаленная гроза, но без грома, и такая короткая, что воздух не освежился. Вдали разрывалось небо. Перебегали раскаленные, изломанные линии. Я завидовал тем местам, где разрывалось небо, смотрел туда и молчал. У соседнего окна были Любич и Мария Сергеевна. Рябинин спал. Служитель Федор пиликал в своей комнате на гармонии.
Скорее бы приходила осень с порывистым ветром, с ненастными, темными ночами... Пусть она уносит мои думы в воздушную слизь, бьет их о мокрые деревья и кружит вместе со смятыми отвратительными листьями.
Меня и Любича начинает мучить бессонница. Это от пансионного однообразия. Я подозреваю, что Рябинину доктор дает морфий. Мне бы надо тоже. Не даст... Уверяет, что поправлюсь... Или убежать отсюда ночью, как заключенному из тюрьмы, на связанных полотенцах? В сад, а потом в поле к железнодорожной насыпи...
-- Скучаете все... -- пожалела меня Мария Сергеевна.
Женские наплаканные глаза похожи на детскую жалобу, или, вернее, есть такие цветы, не могу припомнить их название, беспомощные, грустные. Они никогда не подымают головок кверху.
Отчего я думаю о женских глазах? У Марии Сергеевны умирает жених и по-настоящему мне следует утешить ее, сказать хорошее слово или молча посочувствовать.
Ну, все равно, никого успокаивать я не буду, ни до кого мне нет дела. Пусть оставят меня в покое.
Мария Сергеевна осторожно, коснулась моей головы и медленно погладила по волосам.
-- Вам очень плохо?
-- Совсем хорошо. Лучше не надо... -- резко и обиженно отвечаю я.