И продолжаю думать, о чем начал. Как и Рябинину, мне трудно уловить связь в своих мыслях, скачки и резкие переходы. Вспомнил, что ни до кого нет дела. До Марии Сергеевны тоже. Она чужая невеста. Вот сидит у меня, у постороннего человека, и все думает о Рябинине, что нельзя его спасти, или вроде этого, и душа у нее делается убогой, покорной, стекленеет, и через нее все видно мне, доктору, кому-нибудь другому.
-- Мария Сергеевна, если бы вы знали, какую странную смесь противоречий, образов и понятий дает лихорадочное воображение и как мучительны эти от тела, а не от головы идущие думы. Понимаете, мои легкие думают, мои больные легкие входят во все, что я ни мыслю, ни говорю, и от меня нет ничего не загрязненного болезнью, ничего здорового.
-- Зачем вы расстраиваете себя?
Зачем? Я сам этого никак не могу понять. Зачем Рябинин перестал интересоваться Зомбартом, Каутским, Плехановым, Лениным? Зачем Любич строит свою напряженную, жгучую теорию об общности интересов больных и необходимости для них единения?
Нас не имеют права спрашивать об этом.
Захотим, -- сами заговорим, все заговорим, миллионы заговорят...
Боже мой! Как бы избавиться от этого возрастающего влияния фантазии Любича. Он точно загипнотизировал меня.
-- Мария Сергеевна, -- прошу я ее, -- сидите со мной. Пожалуйста, сидите!.. Я боюсь один оставаться. У меня кошмар. Будем молчать вместе. Хорошо?
Она опять гладит меня по волосам.
Я успокаиваюсь и засыпаю.