Ночь... Никто не спит... Рябинин очнулся и слабым голосом попросил пить. Я и Любич сели рядом с ним на соседнюю кровать.
Белая палата тоже не спит... Она не может спать, когда ночью кто-нибудь из нас или все мы проснулись и думаем свои проклятые думы... Месяца не видно, и окна серые, грустные.
Пробили часы. Любич вздрогнул.
Рябинин хотел перед этим что-то сказать, поднял -- у него такая привычка -- руку, но потом медленно опустил ее и сам себе улыбнулся.
Любич играет пенсне... В его глазах та важная, большая дума, которой я начинаю бояться. Лицо одухотворенное, сильное внутренней красотой. Следы болезни малозаметны. Он производит на меня странное впечатление человека, у которого сгорает душа.
-- Вот я и успокоился... И даже вам мог бы уступить часть своего благодушного настроения... -- ровно и тихо говорит нам Рябинин. -- Одно обидно... Мало работал и умираю в больнице...
И опять слабо и покорно улыбается.
Спокойный разговорный тон его слов передается мне. Я овладеваю собой и говорю как здоровый. В то же время во мне упорно, но крадучись мелькает мысль, что сидим втроем, а на самом деле нас двое и тень Рябинина. Мы остаемся жить, а он умирает, и каждое движение его теперь в прошлом; все, касающееся его жизни, учтено, и нам решительно не о чем спросить у него, кроме того, как он себя чувствует.
-- Сейчас я только понял, какое громадное облегчение относиться к своему уничтожению сознательно. Негоден -- и в сторону. Совершенно законно поступает госпожа Жизнь, и я на эту красавицу нисколько не обижаюсь. Но... шутки, кажется, неуместны... Вот Любич хмурится... Так слушайте, господа!.. По-моему... -- Рябинин уже устал и говорит с усилием, -- основная тенденция моего существования -- идти рука об руку с рабочими, -- проведена правильно, и тому, кто может вместить, завещаю то же самое.
Он кончил и закрыл глаза.