Я отошел к окну... Ночь была серая, плаксивая. Туман бродил по полю. Едва виднелась невысокая насыпь и горбатый железнодорожный мост... Вглядываюсь в эту тусклую картину, ищу в ней отличительных, наиболее интересных штрихов. Чувствую, что есть что-то особенное, нелепое, чего уже не будет ни завтра, ни много времени после... Отчего-то остановился на телеграфных столбах.
В это время по ним, может быть, идет телеграмма: "Умер Иванов ночью".
Телеграфист выстукивает ее по аппарату, зевает и даже не проклинает ночного дежурства... А какое ему дело до людей, сообщающих кому-то сжатый, в три слова, конец неизвестной личности? И мне представляется, что этот телеграфист -- длинный и угловатый, с тупыми, сонными глазами и некрасивым подбородком. Перед ним стоит стакан спитого чая, который он поспешно опрокинет, уходя домой, и даже не заметит, что выпил.
VI
Две недели уже, как Рябинина похоронили... В ушах моих все еще стоит панихидное пение, и, пожалуй, яснее, чем тогда на отпевании, вижу я теперь Марию Сергеевну в траурной шляпе, похожую на маленькую, молоденькую дамочку, -- толстого, грубого священника в потрепанной рясе, синий дым ладана и сердито крестящегося доктора.
На могиле поставлен крест с надписью, как мечтал Рябинин: "Здесь лежит рабочий". Церковь старая и тихая... На нее смотрит большое летнее солнце... Много ромашки, белого клевера и еще каких-то цветов сухих и жестких, с колючими малиновыми султанами. Кладбище окружено березами, и когда поднимается ветер, они одна за другой говорят: "Здесь... надо быть тише... тише... тише". Ветер слушает их, и в самом деле на кладбище он -- степенный, без порывов и тревоги.
Мария Сергеевна продолжает ходить к нам по-прежнему, только сидит меньше и не снимает шляпы. Под глазами у нее большие, темные круги, и глаза из-за этого кажутся глубокими, думающими о тихой, неизбывной печали. Голос точно запал или сделался более внутренним, затаенным.
Любич ее настоящий друг. Он как-то по-особенному, по-своему умеет ее успокаивать, ходит при ней бесшумными шагами и говорит печально и медленно. Попросил, чтобы она подарила ему часть Рябининских книг, а своим по военной истории устроил на кухне торжественное аутодафе, несмотря на мои уговоры отдать их служителю Федору, смотревшему на эту сцену широко раскрытыми от удивления глазами.
-- Поди, много денег стоят, -- соображал Федор.
Больше у нас никаких перемен.