Еще он помнил заглохший и тоже страшный сад с навалившимися на забор умирающими акациями, тяжелыми, от старости вечно хмурыми липами и ветхую, поросшую слепым мхом калитку, около которой остро и густо пахло черной кладбищенской землей... Оглохшие, неуклюжие липы, разговаривая с проносившимися тучами, недовольно и тяжело шумели не любящими солнце вершинами. Они хотели остановить тучи. Тонкие побеги акаций дрожали от этого шума. К окнам дома сбежалась испуганная сирень и просилась, чтобы ее пустили в комнаты к людям, где все-таки лучше, чем в загадочном, что-то задумавшем саду. И голос у сирени был тоненький, как писк задавленной птички... Или у нее не было никакого голоса, а все это представлялось.

Осенью налетал ветер, кружил желтые рваные листья, ударял частым дождем по стеклам... На террасе нельзя было сидеть. "Это нам за крепостное право"... -- думал Любич, когда был кадетом, и ему начинало казаться, что его ждет жизнь особенная, -- одинокая и жуткая. В детскую ночью, когда он читал недозволенную книгу, со свечой входила бабушка... "Коля, Бог все видит... Он и сейчас здесь. Молись, молись, мой бедный мальчик, и за маму, и за папу, и за всех"... И у бабушки было лицо, как лики святых, на древних византийских иконах в угольнике в ее спальне.

-- С ума можно было сойти!.. -- закончил Любич свой рассказ и долго не мог успокоиться.

Рябинин встал с кровати и подсел к нам. Я заметил, что кожа на лице его подпухла и стала неприятного землистого оттенка, что он выглядит тяжелым и вялым, будто погруженным в нездоровую дремоту. Некрасивая тяжесть болезни с каждым днем в нем делалась все заметнее и определеннее. Это улавливалось в его глазах особенно в те минуты, когда он думал, что на него никто не смотрит.

-- Скверно я себя чувствую... -- уныло обратился он к нам. -- Приходится, как ни грустно, констатировать этот факт. До того скверно, что сам смотрю на себя, как на чужого, незнакомого мне человека. Думаю, что мне дорого в жизни, и ничего такого теперь не нахожу. В душе -- хоть шаром покати. Все было давным-давно...

-- Очень давно все было... -- согласился с ним вытиравший носовым платком пенсне Любич. -- Это чувство мне понятнее остальных. Тоже грустный факт. А скажите, -- он пристально поглядел на Рябинина, -- вы верите в бессмертие души?

-- К сожалению, нет.

-- И знаете, по-моему, обидно верить... Я тоже перестал. Для чего? Тело хочет жить, а не душа.

-- Кто-то из нас протянет дольше всех?..

Рябинин обвел нас мутным взглядом и остановился на Любиче, потом лениво пожалел, что нет партнера для шахматов.