Жена следила за ним испытующим враждебным взглядом и ни слова не говорила. Это была ее обычная манера за последнее время. Закрыла свою душу. И каждый раз подчеркивала, что закрыла.
-- Так я пойду, Сонечка.
Он неловко задел дверь локтем и, чтобы скорее очутиться одному, прибавил шагу, оправдавшись, что может запоздать. "Чужая, совсем чужая..." Шевелились губы. И опять напрашивались мысли. Не хотел слушать их и смотреть на нарядное дачное лето.
По аллейке, засыпанной свежим песком, празднично сверкавшим на молодом июньском солнце, трепетали теневые отражения невысоких круто-подстриженных тополей. Прыткими стайками носились воробьи. Один летел впереди, а остальные догоняли. И потом суетливо чирикали, что изловили воришку. Навстречу шли, должно быть, из церкви разряженные дачницы. Одна из них поклонилась и просила передать привет Софье Николаевне. Предложила кусочек просвирки.
-- Положим, чего это я. Вы ведь рационалист. Нет, не дам, не дам. Смеяться в душе будете. А японцы-то каковы.
Разносчики кричали о мороженом и ананасной виктории. Звуки и краски переплетались, прыгали, веселились. Сердце просилось смешаться с говорливым шумом и танцующим кружевным светом. А думы вспоминали, что всегда была эта просьба, что Аржанов и раньше прислушивался к ней. Женился вот на хорошенькой Сонечке Парфененковой. Да и мало ли чего еще было.
"Хоть бы на войну послали..." -- вырвался невольный вздох.
Голова склонилась набок. Шел он с краю дорожки, точно хотел занять как можно меньше места у струившей и смеявшейся около пестрой и шумной жизни, ярко сверкавшей радужным блеском стеклянных террас, цветочными клумбами и светлыми нарядами женщин и детей.
Внимание было привлечено усталым голосом с иностранным акцентом. Продавец итальянец безнадежно выкрикивал:
-- Товары есть -- jolie -- красивые. Чадра есть -- charmant -- хорошая. Туфли есть отличные. Прошу смотреть, господа.